Д.Джохансон, М.Иди 

Люси Истоки рода человеческого


Часть вторая. Золотое десятилетие 1967-1977

Глава 5     Омо и его магическая шкала времени

Меня не волнует, как они выглядят. Мы не можем выяснить их взаимоотношения, пока не знаем, каков их возраст. А об этом нам поведают свиньи.

Ф. Кларк Хоуэлл

Ах, эти чудесные свиньи!

Бэзил Кук

Мышлению Луиса Лики была чужда всякая мелочность. Его ум легко скользил из плейстоцена в плиоцен и еще дальше — в миоцен. У Лики не было возможности получить точные датировки, но он полагался на свои приобретенные упорным трудом, хотя и поверхностные, геологические познания, а также на суждения экспертов — впрочем, всегда оставляя за собой право не соглашаться с ними. Для изучения страти­графии Олдувая он пригласил д-ра Ричарда Хэя из Беркли, который проработал в Африке больше пятнадцати лет. В результате исследований Хэя стены Олдувайского ущелья ныне почти так же хорошо известны специалистам, как небоскребы Пятой авеню тем, кто изучает архитектуру Нью-Йорка. Подобно всем остальным палеоантропо­логам до 1960 г. и до открытия калий-аргонового метода датирования, Лики при определении возраста находок в рамках третичного периода (см. схему на форзаце) опирался на страти­графию и распределение ископаемых остатков животных в различных слоях. Работая на маленьких островках и побережье озера Виктория, он по характеру окамене­лостей отнес изучаемые отложения к миоцену, хотя абсолютная датировка этого периода была ему неизвестна. Тем не менее благодаря своей разносторонней профессиональной подготовке Лики обладал более тонким «чувством» геологического времени, чем многие его коллеги-антропо­логи. В то время как большинство ученых указывало для нижней границы плиоцена пред­положительные цифры в 5-10 миллионов лет, а Кизс выступил со смехотворной датой 900 тысяч лет, Лики широким жестом отвалил минимум 20 миллионов, и последующая датировка с помощью калий-аргонового метода подтвердила его правоту.

Находки миоценовых окамене­лостей на берегах озера Виктория, сделанные Лики между 1932 и 1955 годами, хотя и не получили такой широкой известности, как знаменитое двойное открытие зинджа и человека умелого в Олдувае, не менее важны для науки. Они включают костные остатки многих форм миоценовых человеко­образных обезьян и позволяют заглянуть в отдаленное прошлое, от которого до наших дней не осталось в живых ни одного вида млеко­питающих. В миоцене было много человеко­образных обезьян различной величины — не то что в современном мире, где их потомки, всего пять родов, почти все занимают крайне ограниченный ареал и находятся под угрозой вымирания, кроме одного — человека. Грустно сознавать, что человек остается в наши дни практически единс­твенным наследником   этой   процветавшей в миоцене группы. Но еще грустнее становится при мысли, что именно люди ответственны за то поистине катастрофическое состояние, в котором находятся сейчас популяции всех человеко­образных обезьян. Еще несколько    охотничьих    вылазок в горные леса Руанды, Бурунди и Конго — и не будет горилл. Уничтожьте леса Будонго в Уганде, расширьте посевные площади в районе Гомбе-Стрим, нарушьте хрупкое природное равновесие в нескольких других местах — и исчезнут шимпанзе. Не оставляйте обезьян в покое на Борнео, убейте несколько сотен самок, отправьте осиротевших детенышей в зоопарки — и вы навсегда распроститесь с орангутанами. Превратите остатки высокоствольных лесов Индокитая и Малайзии в древесину — и пропадут гиббоны. Таким будет конец человеко­образных обезьян. Он может наступить в ближайшие полстолетия, и тогда затухнет, как слабый язычок пламени, линия эволюции, продолжавшаяся двадцать миллионов лет и создавшая, наконец, орудие собственного уничтожения — человека. Интересно, что низшие обезьяны, не связанные с нами таким близким родством и, по-видимому, меньше конкурирующие с человеком, пребывают в относительном благоденствии. Сравнительно редкие в миоцене, сегодня они стали гораздо более много­численными.

Миоценовые антропоиды, остатки которых нашел Лики, оказались крайне примитивными. Сходство их с более специализированными современными антропоидами было весьма отдаленным. Усматривались, правда, интригующие намеки на то, что некоторые формы могли быть предками шимпанзе, а другие — предками горилл, но все это представлялось очень неясным. Во всяком случае, ни одну из древних обезьян нельзя было связать с линией гоминид — характерные признаки этой ветви еще не начали формироваться. Для Лики, всегда интересовавшегося начальными этапами становления человека, миоцен оказался попросту слишком древним.

Лики занялся плиоценом. В 1935 году в районе Летоли, к югу от Олдувая, он обнаружил остатки плиоценовых млеко­питающих. Однако находки были скудны и не включали остатков гоминид — вернее, так думал Луис в то время. На самом деле ему таки попался один клык, но Лики не смог определить его при­надлежность, и лишь много лет спустя его находку идентифицировали другие. Как бы то ни было, он забросил Летоли и сосредоточил все свои усилия на Олдувайском ущелье. Однако он не забывал и о плиоцене. В 1959 году Лики предложил Кларку Хоуэллу свою помощь в обследовании местности к западу и северу от озера Туркана (бывшее озеро Рудольф), так как знал об обширных плио-плейстоценовых отложениях, которые лежат по обе стороны озера, выходят за пределы Кении и продолжаются в Эфиопии, в частности вдоль реки Омо (эта река берет начало в эфиопских высокогорных районах и впадает в озеро Туркана, предохраняя его от высыхания).

Кларк раздобыл денег, получил у Лики в Найроби лендровер и несколько советов по поводу своего маршрута и отправился в путь. Предварительно он запасся в Вашингтоне разрешением на въезд в Эфиопию. Но когда он прибыл на границу, полковник, возглавлявший пропускной пункт, отказался пропустить его.

«Я показал ему свою туристскую визу, — рассказывал Кларк, — но он заявил, что не позволит мне передвигаться по стране, а именно этим я и собирался заниматься. Пограничный пост находился далеко от Аддис-Абебы, и полковник сообщил, что должен связаться по радио с начальством и получить инструкции. Поскольку радио не работало, мне пришлось в течение нескольких дней слоняться без дела. Проблема заключалась в том, что для разговора с полковником я был вынужден пересечь границу и теперь находился в Эфиопии. Вернуться назад я не мог, так как разрешение мне было дано только на въезд. Сущая нелепость — сидеть в нескольких метрах от Кении, знать, что на сотню миль вокруг нет ничего, кроме этого пограничного пункта, и не иметь возможности сдвинуться с места».

В конце концов Кларк убедил полковника выдать ему письменное разрешение на выезд. Он вернулся в Кению и в течение нескольких недель разъезжал по этой стране и по южному Судану, осматривая местность в одной из самых пустынных областей земного шара. Большую часть времени он провел в одиночестве. У него был с собой запас пищи, воды и топлива, он ехал в ту сторону, куда ему хотелось. Так он перемещался по огромным территориям, безмолвие которых как бы возвращало его в далекое прошлое. Кларк вспоминает об этом путешествии как об одном из самых впечатляющих событий в его жизни. Возле суданской границы он обнаружил несколько стоянок с раннепалеолитическими орудиями, но он мечтал о находках, которые сулил район Омо, и потому вновь отправился к полковнику.

На этот раз полковник оказался более покладистым. Хотя из Аддис-Абебы еще не было никаких указаний, он пошел на уступки и «в виде исключения» разрешил заняться осмотром местности, но только поблизости от пограничного поста и в сопровождении капитана и сержанта, которые должны были следить, чтобы Кларк не делал ничего предосудительного.

Во время первой же прогулки Кларк наткнулся на торчавший из земли череп слона. Он сфотографировал его и вечером доложил о своей находке полковнику, который, вытащив из ящика письменного стола бутылку виски, пригласил Кларка выпить по глоточку. Полковник прекрасно говорил по-английски и, очевидно, истосковался по собеседнику. После нескольких застольных бесед Кларку было позволено расширить поле деятельности. Дело кончилось тем, что он мог ездить куда ему вздумается.

Отложения в долине Омо поразили Кларка Хоуэлла. Он никак не думал, что столкнется с такой сложной страти­графией. Около тридцати лет назад в этом месте побывал французский палеонтолог Камил Арамбур, который собрал здесь коллекцию окамене­лостей, а позже опубликовал претенциозную монографию, охарактеризовав в ней геологическую историю Омо как очень простую и одномоментную. По мнению Кларка, геологическая структура Омо была отнюдь не проста. Она показалась ему невероятно сложной — тут было множество слоев, иногда очень толстых, относящихся, по-видимому, к огромным промежуткам времени.

Кларк сделал кое-какие записи, отснял несколько пленок и собрал небольшую коллекцию ископаемых костей, которую он, уезжая, оставил полковнику с просьбой переправить ее в Аддис-Абебу, а затем в Соединенные Штаты. С тех пор он никогда ее не видел.

— Неужели вам не жаль вашей коллекции? — спросили его однажды.

— Ничуть. Там были только млеко­питающие и ни одного гоминида. А сейчас у нас больше 45 тысяч остатков млеко­питающих, найденных в Омо. Так что потерю тех немногих можно пережить.

 

Хоуэлл сообщил Лики, что он обнаружил в ущелье Омо превосходную страти­графию и множество слоев с окамене­лостями. Лики пригласил его на обед — тот самый, в конце которого показал «на десерт» череп зинджа. В следующем году с помощью калий-аргонового метода были получены первые датировки для Олдувайского ущелья, а начало плейстоцена было отодвинуто назад к периоду около двух миллионов лет до нашего времени. Это означало, что некоторые из слоев, увиденных Кларком в Омо, вероятно, должны быть датированы тремя миллионами лет, т.е. плиоценом.

Сгорая от нетерпения вернуться в Омо, Кларк Хоуэлл был, однако, вынужден заниматься другими делами, в первую очередь раскопками стоянки в Испании, где жили охотившиеся на слонов группы Homo erectus. Кроме того, снарядить экспедицию в Эфиопию в то время было попросту невозможно. Слово «Омо» не упоминалось вплоть до 1965 года, когда Лики приехал в США и заговорил на эту тему с Кларком.

— Это должна быть международная экспедиция, — сказал Лики.

— Что это значит? — спросил Кларк.

— То, что мы пригласим французов. Ведь они там уже были. Кроме того, я бы хотел, чтобы мы тоже приняли участие в экспедиции.

Кларк решил, что говоря «мы», Лики имеет в виду одного себя. «Это было бы чудесно», — заметил он.

— Похоже, что так оно и будет, — продолжал Лики. — Подождите немного, и я сообщу вам, как идут дела. Вы сможете поехать?

— Ну конечно.

— Это наверняка?

— Разумеется.

Вскоре после этого разговора император Эфиопии Хайле Селассие нанес официальный визит президенту Кении Джомо Кениата. Рассказать гостю об ископаемых сокровищах Кении и Танзании было поручено Лики.

— Почему же в моей стране нет окамене­лостей? — спросил император.

— Они у вас есть, — ответил Лики.

— Можно ли их найти?

— Это очень просто, Ваше величество. Я знаком с молодым человеком, который знает, где их искать. Проблема состоит в том, чтобы получить разрешение на организацию экспедиции.

Селассие замахал руками: «Завтра же я распоряжусь об этом».

Через несколько недель Кларк получил телеграмму от Лики: «Омо в порядке скоро увидимся».

 

Лики очень хотелось самому возглавить кенийскую группу объединенной экспедиции, которая вскоре была сформирована и в которой приняли участие три страны. Однако его серьезно беспокоили боли в спине, а тазобедренный сустав был в таком состоянии, что Луис едва мог ходить. Не без сожаления он решил поставить во главе группы своего сына Ричарда.

Ричарду Лики в то время исполнилось 23 года. Это был изящный и живой молодой человек с тонкими чертами лица и резкими энергичными манерами. Он почти не был похож на своего крутого отца, унаследовав лишь некоторую долю его упрямства, стремления все сделать по-своему. Хотя мы были почти ровесниками, Ричард реагировал на находки зинджантропа и человека умелого совсем иначе, чем я. Вместо того чтобы загореться, он отвернулся от них. Ричард с малолетства получал изрядную дозу антропо­логии и был по горло сыт ею. Когда пришло время поступать в университет, он заявил, что не хочет продолжать образование. Отец, который надеялся, что Ричард пойдет по его стопам и станет палеоантропо­логом, вышел из себя и поставил сына перед выбором: либо университет, либо самостоятельная жизнь без родительской помощи.

Прекрасно, сказал Ричард. С него достаточно костей и окамене­лостей. Он любит походную жизнь, умеет выслеживать животных и охотиться на них. Он стал профессиональным проводником и охотником и начал организовывать сафари для туристов, оснащенных ружьями или фотоаппаратами. Он преуспел на этом поприще и к двадцати годам усвоил многое из того, что нужно знать человеку о жизни вне цивилизации. Именно этот опыт, а также очевидный организаторский талант Ричарда убедили Луиса, что его сын, не будучи профессионалом в области антропо­логии или геологии, сумеет возглавить кенийский отряд экспедиции. Он знал не так уж мало — как-никак он вырос в семье Мэри и Луиса Лики, — но его формальное образование ограничивалось колледжем.

 

Так была организована исследовательская экспедиция в долину Омо. Предложение Лики о включении в нее французских ученых было весьма разумным. Не только потому, что французы наверняка были бы возмущены, если бы их не пригласили (и это могло бы привести к осложнениям ввиду дружественных отношений их страны с Эфиопией), но и потому, что по неписаным законам палеоантропо­лог не должен вторгаться на чужую территорию и искать там самородки. Арамбур был первым из крупных ученых, работавших в Омо. Его знали местные власти. Хотя прежние выводы Арамбура о геологической структуре Омо были по сути ошибочны, а сам ученый за прошедшие годы постарел и его здоровье пошатнулось, он все же возглавил отряд французских палеоантропо­логов. Его помощником и заместителем стал Ив Коппанс. Хоуэлл руководил американской группой, Ричард Лики — кенийской.

Организация экспедиции, доставка провизии и оборудования обеспечивалась из Найроби. Хотя этот город находился на расстоянии более пятисот миль от долины Омо — намного дальше, чем Аддис-Абеба, — добраться до него было гораздо легче: изрезанный ландшафт и отсутствие дорог делали путешествие до столицы Эфиопии практически невозможным. Кроме того, в Аддис-Абебе тогда нельзя было достать такие простые вещи, как туалетная бумага или клей, так что их пришлось бы присылать из других стран. Найроби был более удобен в транспортном отношении, лучше снабжался, и наконец, там жили супруги Лики, которые следили за ходом исследований.

Раскопки в долине Омо, начавшиеся в 1967 году, были задуманы как первая международная антропо­логическая экспедиция, основанная на сотрудничестве сторон. Однако на деле эти принципы не были полностью реализованы. Каждый отряд начал действовать независимо от других. Кларк Хоуэлл и Ричард Лики вскоре обнаружили, что французы, пользуясь правом первооткрывателей, оставили за собой самый большой участок, тянувшийся вдоль реки Омо на несколько миль выше места ее впадения в озеро Туркана у границы с Кенией. Кларку достался участок поменьше, примыкавший к французскому с севера. Территория Ричарда Лики находилась еще выше по течению, в излучине реки, на ее дальнем берегу. Ричард был разочарован и недолго пробыл там. По натуре он не был склонен работать под чьим-либо началом и к тому же быстро понял, что в экспедиции его ожидает роль Исава — ему придется выполнять самые трудные обязанности, в то время как пожинать славу будут Иаковы — Арамбур, Коппанс и Хоуэлл. Кроме того, Ричарда не устраивал и возраст отложений, для него довольно поздний. В прошлом не благоволивший к палеоантропо­логии, он решил, что уж если в конце концов занялся ею, то лучше работать самостоятельно и в более подходящем месте. Надеясь на свое везение, он воспользовался вертолетом, предоставленным для нужд экспедиции, и полетел на северо-восток, назад в Кению, вдоль восточного берега озера Туркана, где тянулась широкая полоса обнаженных пород, казавшихся весьма перспективными. Приземлившись, Ричард обнаружил, что находится в пустынной местности среди плио-плейстоценовых отложений, изобилующих окамене­лостями. Даже он, непрофессионал, был потрясен тем, что увидел. Вернувшись в Омо, он заявил, что покидает экспедицию и будет вести собственные исследования в своей родной стране — смелый шаг для двадцатитрехлетнего молодого человека, который знал о том, с каким неудовольствием воспримет его решение отец.

Путешествие на вертолете имело далеко идущие последствия. Ричард Лики собрал отряд компетентных специалистов и организовал постоянный лагерь в Кооби-Фора на мысу, вдающемся в озеро. Находки, обнаруженные здесь в последующие годы (мы подробно рассмотрим их в шестой главе), оказали огромное влияние на наши представления о происхождении человека.

 

Французский и американский отряды оставались на прежних участках. Арамбур умер, его место занял Коппанс. Работы в Омо продолжались каждый полевой сезон вплоть до 1974 года, когда вследствие осложнения политической обстановки в стране пришлось сократить масштабы исследований.

Еще до 1967 года методичный Хоуэлл с согласия Лики предложил пригласить опытного геолога для осмотра местности. «Я не профессиональный геолог, — говорил Кларк, — хотя мне пришлось немало заниматься геологией. Мне казалось, что, прежде чем послать сорок-пятьдесят человек неизвестно куда, было бы хорошо с кем-нибудь проконсультироваться. Я был уверен, что отложения, обнаруженные мною во время поездки в 1959 году, относятся к плио-плейстоцену, но я хотел знать это наверняка».

Геолог Фрэнк Браун повторил путь Кларка до одинокого пропускного пункта на кенийско-эфиопской границе и, вернувшись в декабре 1966 года в Калифорнийский университет, с широкой улыбкой сказал Хоуэллу:

«Как вы и предполагали, это плио-плейстоценовые отложения». И добавил: «Вы будете ими довольны».

Впоследствии выяснилось, что это было весьма сдержанное высказывание. Величие Омо состоит в его геологии, сочетающейся со сменой фаун. На сумрачном небосводе палеоантропо­логии — области, где постоянно бушуют страсти по поводу древности тех или иных находок и их связи между собой, — название Омо сверкает как звезда первой величины. Южная Африка по-прежнему покрыта почти непроницаемой мглой. В других местах датировки сомнительны из-за запутанной страти­графии или из-за примесей в вулка­нических образцах, выбранных для определения возраста.

Но Омо — это чудо. Здесь сохранилась непрерывная летопись событий — редкий случай в истории изучения ископаемых гоминид. Уникальность Омо складывается из сочетания нескольких особенностей.

Отложения в Омо получили известность благодаря своей толщине (около 800 метров), легкой доступности и хорошей датировке. Они состоят из нескольких сотен слоев, наклоненных под углом вследствие движений земной коры, так что даже самые древние и глубокие пласты выходят на поверхность длинными параллельными волнами из различного материала. На переднем плане видны более древние отложения, на заднем — более поздние. Их возраст составляет от четырех до одного миллиона лет и хорошо определяется по прослойкам вулка­нических «маркерных» туфов.

«Во-первых, сравнительно боль­шая тер­ри­тория, — объ­яс­нял Хоуэлл. — Не про­сто одно ущелье, как Олдувай, а целая масса вывет­рив­шихся обна­жений, зани­ма­ющих по меньшей мере две сотни квадрат­ных ки­ло­метров. Во-вторых, толщина отло­же­ний. Она дости­гает более тысячи мет­ров, а это значит, что нижние слои необы­чайно древ­ние. Чтобы об­ра­зо­ва­лась такая громада, нужно время. В-третьих, сбро­совый  харак­тер  отло­жений. Чтобы доб­раться до ниж­него слоя, не обяза­тельно копать через всю толщу. Зем­ная кора под­ни­ма­лась и опус­калась, так что слои, даже самые древ­ней­шие, изги­баясь под раз­ными угла­ми, то здесь, то там выхо­дят на повер­хность. На самом деле вам вообще не нужно ничего копать. Вы просто проха­жива­етесь поверху, и каждый шаг перено­сит вас вперед или назад во времени».

Последовательность слоев на поверхности земли в Омо — это как бы огромная геологическая шкала, на которой временные интервалы отмечены примерно двумя сотнями четких горизонтов ила, глины, песка, гравия и продуктов вулка­нических выбросов. Больше ста из этих слоев содержат окамене­лости Взятые вместе, они охватывают период примерно в три миллиона лет — от четырех до одного миллиона лет назад

«Следы вулка­нической активности — лавовые потоки и туфы — это четвертая удивительная особенность Омо, — про должал Кларк. — Они служат своеобразными маркерами, возраст которых можно определить. В прежние времена Омо был, должно быть, одной из горячих точек — здесь насчитывается несколько десятков слоев туфа. Некоторые из них достигают в толщину около пятнадцати метров — поистине грандиозные следы активности вулкана, который давно исчез и остатки которого мы до сих пор ищем. Граница между осадочными породами и туфами во многих местах необычайно резкая. Подарок судьбы для геологов! Они могут собрать чистейшие образцы пепла и отправить его в Штаты для калий-аргонового анализа. Получив результаты лабораторных исследований, можно довольно точно узнать возраст ископаемых, так как некоторые слои туфа расположены на редкость близко друг к другу. Их разделяют какие-нибудь пятьдесят тысяч лет. Это значит, что для окамене­лости, зажатой между двумя такими слоями на уровне, скажем, двух с половиной миллионов лет, ошибка при определении возраста составит всего 25 тысяч лет — сущие пустяки. Это все равно, как если бы мы спросили у очень старого человека: «Вам, наверное, лет сто, не меньше?» А он бы ответил: «Нет, только девяносто девять».

С точки зрения датировок во всей истории палеоантропо­логии не было ничего подобного Омо. Хронологическая шкала такой точности позволяла составить ряды остатков млеко­питающих, которые, как и сами отложения, выходили на поверхность и были во множестве разбросаны по всей местности. За восемь лет работы объединенной экспедиции было собрано 50 тысяч окамене­лостей, представляющих более 140 видов млеко­питающих. Особенно ценными были находки мелких животных — крыс, мышей, землероек и т.п., так как эти животные держатся в пределах ограниченной территории и очень чувствительны к изменениям условий среды. Так, находки определенных форм мышевидных грызунов в тех или иных отложениях позволяют довольно точно судить о том, каким был климат в те времена, когда происходило формирование слоя. То же самое отчасти справедливо и для более крупных млеко­питающих, но выводы получаются не столь точными, так как многим из этих животных, например антилопам, свойственны сезонные миграции. Однако можно все-таки выделить фаунистический комплекс, связанный с сухим климатом; находки других животных (бегемотов и т.п.) свидетельствуют о наличии болот, озер, рек. Из сочетания сведений о животных, растениях и геологической структуре начала вырисовываться подробная картина географических и климатических особенностей Омо в древнейшие эпохи, точность которой возрастала по мере накопления данных.

Не менее существенным было и то, что благодаря привычке Кларка пунктуально отмечать на карте место каждой находки стало возможным проследить эволюцию различных типов животных во времени. Были построены изящные ряды для антилоп, жирафов, слонов — новые виды развивались из старых, потом в свою очередь исчезали, и на смену им приходили другие, появляясь в более молодых слоях. Короче говоря, глазам работавших в Омо ученых предстала картина эволюционного процесса, и они могли соотносить ее со шкалой времени. Прекрасным примером служат линии разного рода свиней, которые были широко распространены в Омо и эволюционировали очень быстро. Распутать узлы их истории взялся палеонтолог Бэзил Кук. Он получил несколько родословных с такими точными датировками, что свиньи с тех пор стали эталоном, к которому можно обратиться в случае сомнений в возрасте ископаемых находок, если им сопутствуют сходные виды свиней.

Этот метод называется биострати­графией. Он монотонен, требует большой затраты времени и бесконечных повторов. Им занимаются в уединенных лабораториях, и за пределами узкого круга профессионалов о нем мало что известно. И тем не менее это тот стандарт, с которым палеоантропо­логи должны соотносить полет своей мысли. Какой бы роскошной ни казалась гипотеза об эволюции восточноафриканских гоминид, она увянет, если не будет согласоваться с прозаическими свиными последовательностями. Но, если теория соответствует им, с ней надо будет считаться.

 

Что нового мы узнали благодаря Омо об эволюции австрало­питековых и человеке умелом? На первый взгляд немного. Найденные там остатки гоминид фрагментарны, сохранность их оставляет желать лучшего.

«Я должен признаться, — сказал мне однажды Кларк, — что за восемь лет можно было найти побольше. Конечно, были и остатки гоминид. На восьмидесяти шести участках. Но большинство их пострадало от абразии, и уцелели в основном только зубы. А по одному зубу многого не скажешь».

Кларк недооценивал значение сделанных находок. Он надеялся найти «идеальный череп», но это ему не удалось. И, мне кажется, никогда не удастся. Дело в том, что Омо — это место, изрезанное реками, с быстротекущими потоками, а не со стоячей водой болот или озер. Размеры песчинок, гравия, гальки, переносимых водой, тем больше, чем быстрее она течет. Зубы нисколько не крупнее мелких камушков и так же, как и последние, могут быть отнесены течением на много миль от того места, где осталась челюсть, из которой они выпали. Саму челюсть вода обкатает и изменит до неузнаваемости. Именно так и обстояли дела в Омо.

«Плохая сохранность костей в Омо, — объяснял Кларк, — связана с их перемещением. Но я думаю, что мы сумели бы обойти эту проблему. К концу работы экспедиции мы начали отмечать те места, где находки были особенно много­численны, и уже выявили наиболее богатые слои. Именно там мы собирались в последующие годы сосредоточить свои усилия — отказаться от простого сбора ископаемых на поверхности земли и перейти к систематическим раскопкам. Дела бы, конечно, пошли медленнее, но зато качество находок, я думаю, улучшилось. К сожалению, местные политические события помешали нам продолжить работы. Так часто бывает в нашей профессии: наконец-то вы поняли, в чем загвоздка, но тут что-нибудь происходит и нарушает все ваши планы».

Мне кажется, Кларк, как всегда, преуменьшал собственные успехи. Разумеется, никому не могло придти в голову недооценивать значение его фантастических датировок или эволюционных рядов ископаемых животных. Но за этими блестящими достижениями иногда забывали о добрых старых гоминидах. Между тем Кларк находил их, и немало. Конечно, один или два зуба сами по себе не могут многое объяснить, но их значение сразу же изменится, если в другом месте в сходном по времени горизонте будут найдены остатки лучшей сохранности, и в том числе — челюсть с такими же зубами. Так произошло в Кооби-Фора и Хадаре: в обоих местах были найдены прекрасные окамене­лости, проливающие свет на находки Кларка.

Камиль Арамбур (стоит) приезжал в Омо в поисках окамене­лостей и работал там еще в 30-х годах Он вновь посетил это место в 1967 году вместе с Кларком Хоуэллом и Ричардом Лики, возглавив французскую группу совмест­ной экспедиции трех стран. Вскоре Арамбур умер, и его сменил Ив Коппанс, который на этом снимке очищает челюсть слона
Кларк Хоуэлл — пионер в области комплекс­ного изучения местонахождений ископаемых остатков. Планомерное обследование отложений Омо — в конечном счете его заслуга. На этом снимке Кларк Хоуэлл расчищает горизонт, содержащий небольшие фрагменты ископаемого материала, чтобы не нарушить их располо­жения, он удалил породу вокруг находок, так что каждая из них оказалась на небольшом возвышении.

Работу палеоантропо­лога часто сравнивают с составлением кар­тинки-головоломки. Это хоро­шая аналогия, так как в обоих случаях нужно вос­становить из отдельных частей единое целое. Но собрать голово­ломку гораздо проще. У того, кто этим занима­ется, все нужные детали под рукой. Можно высыпать их на стол и приступить к работе. Если у человека есть капля здравого смысла, он не будет пере­бирать все кусочки, подыс­кивая пару к какому-то одному из них. Он начнет с того, что разложит их по цвету: синие в одну сторону, красные — в другую. Потом он отберет все фрагменты с прямы­ми краями, так как именно они образуют «рамку» склад­ной картинки, которую несложно составить. Затем насту­пит очередь синих и красных фраг­ментов, и простран­ство внутри рамки пос­те­пен­но запол­нится.

Антропо­лог не может так работать. Кусочки попадают ему в руки не по порядку. Когда был найден первый неандер­таль­ский череп, его просто не с чем было соединять. Потом был найден яванский обезьяно­человек, не­извес­тно каким образом свя­зан­ный с предыдущим. Затем — находки в южно­африкан­ских пе­щерах; это было множество отдельных кусочков, раз­ли­чав­шихся как бы по цвету: скажем, синие для грациль­ных особей и красные для массивных. Дарт, Брум и Робинсон сумели сложить вместе часть мелких фрагмен­тов, но «рамки» все еще не получалось. Зиндж, найденный Луисом Лики, явился еще одним элементом; и наконец, его возраст оказался первой из деталей, образующих край картинки.

Заслуга Кларка Хоуэлла заключается в том, что полу­ченные для Омо датировки составили «рамку», а найденные им остатки гоминид (хотя сохранность их была далеко не идеальной) хорошо вписались во внутрен­нее про­стран­ство. Кларк нашел четыре различ­ных типа гоминид. Поскольку древность их была ему известна, он сумел если и не подо­гнать отдель­ные элементы друг к другу, то все же разложить их на столе в опре­делен­ном порядке, чего никто раньше не мог сделать. Не менее важно и то, что некоторые фраг­менты относились к плиоцену и имели возраст больше двух мил­лионов лет. Кларку, как он и надеялся, удалось вырваться за пределы плейсто­цена.

Вот перечень, составленный Хоуэллом в 1976 году и содержащий описание найденных им четырех типов гоминид:

Некрупный тип, на­по­ми­на­ющий южно­африканскую гра­цильную разновид­ность австрало­питеков. Появля­ется в Омо около 3 млн. лет назад и сохраня­ется на протя­жении полу­миллиона, а может быть, и миллиона лет. Правда, качество находок делает эту послед­нюю цифру спорной.

Массивный вариант, более сходный с «супер-робустом» зинджем, чем с мас­сивными южно­африкан­скими особями. Он появля­ется около 2 млн. лет назад и исчезает на уровне 1 млн. лет. Среди найден­ных в Омо остатков гоминид пред­ста­вители этого типа встреча­ются чаще всего.

Следы Homo habilis. Они пред­став­лены несколь­кими зубами челове­ческого типа, дати­рован­ными при­бли­зи­тельно в 1,85 млн. лет.

И наконец, Homo erectus. Впервые появляется около 1,1 млн. лет назад.

Как только эти четыре типа были отделены друг от друга и расположены в хронологическом порядке, стали возникать идеи об их возможных родственных отношениях. Поскольку, например, все грацильные особи встречаются ранее двух миллионов лет, а все массивные — после этой даты, возникло подозрение, что вторые — потомки первых. Это подозрение усилилось, когда был изучен южно­африканский материал, где грацильные австрало­питеки тоже оказались старше массивных. Было это простым совпадением или же намеком на истинное расположение фрагментов загадочной картинки?

Далее, Homo habilis появляется в Омо, так же как и в Олдувае, после рубежа в два миллиона лет. Может быть, и у него был грацильный предок? Все эти данные так хорошо увязывались друг с другом, что возникал соблазн объединить четыре линии в одно родословное древо (см. схему на с. 208, справа). Но Кларк считал, что не следует спешить. «Пред­положения — это еще не выводы», — не раз напоминал он мне. Мы сознавали, что, прежде чем принять эту схему, хотя она и была уже признана многими, нам нужно иметь дополнительные данные. Как мы увидим в следующей главе, они были получены в Кооби-Фора, Летоли, Хадаре.

 

Когда я перевелся из Университета штата Иллинойс в Чикагский университет к Хоуэллу, слово «Омо» было у всех на устах. Студенты и аспиранты только о том и говорили. В лабораторию хлынул поток данных — карт, цифр, самих окамене­лостей; гипотезы относительно их интерпретации возникали как грибы. Сам Кларк, по обыкновению, был очень осторожен в выводах.

Он признает, что в те времена сомневался в реальности Homo habilis. «Мне предстояло взять этот барьер, — рассказывал Хоуэлл. — Я колебался. Утверждение Луиса Лики, что человек умелый — это древнейший из известных представителей рода Homo, казалось мне логичным в той мере, в какой оно могло быть подкреплено ископаемым материалом. Однако найденные костные фрагменты не позволяли делать столь далеко идущих выводов. Я не раз имел возможность изучить олдувайские окамене­лости и был хорошо знаком с ними. Материал был необыкновенно интересным, но не вполне убедительным. Лишь гораздо позже, когда мы начали находить похожие окамене­лости в Омо с аналогичной датировкой в 1,85 млн. лет, я почувствовал, что первоначальное пред­положение Луиса было, по-видимому, верным и что между австрало­питековым предком и Homo erectus хватит места для промежуточного вида. Но тогда мы еще не могли этого доказать».

Попав сразу в гущу научных споров и дискуссий, я испытывал страшное возбуждение — присутствовать там, где рождаются новые идеи, это ли не счастье! Я с большим оптимизмом относился к Homo habilis, чем Кларк. Мне это было простительно — я был моложе, не столь опытен и нес меньший груз профессиональной ответственности на своих плечах. В то время мой голос ничем не выделялся из общего детского лепета аспирантов Кларка.

Впервые взглянув на зубы гоминид, найденные в Омо, я решил: человек. Это было интуитивное чувство — я не имел права так думать. Я никогда не изучал коллекции австрало­питековых в Южной Африке. Я только читал о них и видел некоторые муляжи в лаборатории Кларка. Предметом моих занятий были шимпанзе. В качестве темы диссертации я выбрал подробное исследование зубной системы этой обезьяны. Полная морфология: половые различия, популяционная изменчивость, ранний онтогенез каждого бугорка на каждом зубе. Мне хотелось ответить на все возможные вопросы о зубах шимпанзе: как они растут, каким образом пережевывается пища и почему именно так, а не иначе.

Изучив три сотни черепов шимпанзе (все доступные в США материалы), я разработал собственную систему сопоставления индивидуальных данных с помощью перфокарт. В процессе работы я настолько хорошо изучил зубы шимпанзе, что, начав позднее сравнивать их с зубами других антропоморфных обезьян — горилл, орангутанов, а затем с зубами человека и австрало­питеков (по муляжам), я вдруг стал интуитивно сознавать, что характерно для обезьяны, что — для австрало­питека и что — для человека.

Большинство антропо­логов рано или поздно специализируются в какой-нибудь одной узкой области. Моей областью оказались зубы. Мне повезло, что я ими занялся. Доктор наверняка говорил вам: «Какова пища, таков и сам человек». В этом больше правды, чем может показаться поначалу. Ваши зубы выдадут вас: они расскажут, что вы собой представляете и откуда вы родом. Тут уж ничего не поделаешь.

Взглянув на найденные в Омо зубы, которые Кларк пред­положительно относил к роду Homo, я подумал, что можно без колебаний назвать их человеческими. Повторяю, я так подумал. Но тут же поймал себя на мысли, что мне нужны дополнительные знания. Хорошо бы самому посмотреть южно­африканские коллекции — оригинальные находки, а не муляжи. Впервые в жизни я осознал, что существует нечто такое, о чем я просто обязан знать больше. Я ощутил также острое желание выехать в поле и самому найти что-нибудь стоящее.

Чтобы закончить диссертацию, мне нужно было изучить еще некоторое количество черепов шимпанзе. Две коллекции хранились в Европе. Вместе с теми, что я обследовал в США, получилось бы 826 черепов — достаточно солидная с точки зрения статистики выборка. (Между прочим, все черепа при­надлежали современным шимпанзе. Наука не знает ни одного ископаемого черепа этой обезьяны.)

В этот момент я осмелился заявить о своем существовании. Кларк помог мне получить небольшую субсидию для поездки в Европу и знакомства с упомянутыми коллекциями. Зная, что тем же летом он собирается поехать в Южную Африку для изучения австрало­питековых, я спросил, могу ли я поехать с ним. Я показал разработанную мной систему кодирования о­донтологических признаков и объяснил, как ее можно использовать для более детального и упорядоченного описания зубов этих существ. Идея понравилась Кларку. Он знал, что некоторые особенности расположения бугорков и борозд на жевательной поверхности еще не были проанализированы. «Хорошо, — сказал он. — Увеличьте сумму в вашей просьбе о выдаче субсидии, включив туда стоимость авиабилета из Европы до Южной Африки. Встретимся в Найроби».

И тут я снова подал голос, заявив, что уж если я окажусь в Найроби, то не попасть в Омо и не поработать там просто стыдно. Кларк выразительно взглянул на меня и опять согласился. Он поговорил с Джерри Экком, ответственным за организацию экспедиции. Экк знал меня как аспиранта и проворчал: «Я не уверен в этом парне. Мне кажется, он из тех, кто любит большие города и яркие огни. А что, без него не обойтись?».

Должен признаться, что Экк не ошибся относительно меня: я действительно люблю огни города. Но Кларк объяснил ему, что я работал архео­логом и могу оказаться полезным, если они приступят летом к раскопкам. И потом, я останусь в экспедиции всего на несколько недель. Экк неохотно сдал свои позиции.

 

Весной 1970 года я отправился в Европу, поработал с коллекциями черепов шимпанзе и вылетел в Найроби, где мы с Кларком провели вместе несколько дней. Это было волнующее время — начало профессиональной карьеры, когда передо мной открывались новые горизонты! Наконец-то я был в Африке и мог воочию узреть легендарные находки — зинджа, Твигги, Синди, Джорджа, о которых так много читал. Вот они лежат передо мной на столе. Стоит протянуть руку, и я могу дотронуться до любой из них. Я взял череп Твигги и удивился, до чего же он тяжелый — как камень! Я думал о том, удастся ли мне когда-нибудь найти что-либо похожее, и прикидывал, хватит ли у меня терпения, если придется рекон­струировать округлый череп из такого расплющенного блина, каким была Твигги.

Я был представлен Мэри Лики и возобновил свое прежнее знакомство с Ричардом. Лики-младший стал к этому времени легендарной фигурой; о нем часто писали на страницах мировой прессы. Он только что вернулся из Кооби-Фора с новыми сенсационными находками массивных австрало­питеков. Мне довелось взглянуть на них — еще одно острое ощущение, так как эти материалы пока не были опубликованы.

Я был горд тем, что находился на переднем крае науки, общался с людьми, которые создавали ее форпосты, находили знаменитые окамене­лости и сами становились знаменитыми. Чувство сопричастности не покидало меня и тогда, когда мы вместе с Кларком отправились в Омо на небольшом самолетике, служившем в экспедиции для переброски людей и запасов продовольствия. Мы летели на север, и я смотрел, как проплывают мимо зеленые отроги плоскогорья Абардар, как осталась позади снежная вершина горы Кения. Наш путь лежал дальше — в пыльные сухие районы. Постепенно ландшафт совершенно изменился — под нами расстилалась коричневатая пустыня с высившимися на ней серовато-лиловыми горными хребтами. Вдали показалось озеро Туркана — сотня миль водной глади с длинной змеящейся полосой зелени в северном конце, которая продолжалась еще дальше на север и терялась в раскаленном мареве. Зеленая змейка означала зону прибрежного леса, узкую полоску деревьев, жмущихся к воде по берегам реки Омо.

На изрытой колдобинами гравийной посадочной полосе нас встретил Джерри Экк — без особой радости, но вполне дружелюбно. Он отвел меня в палатку, где я должен был спать. Я распаковал вещи, надел шорты и тотчас выскочил наружу, полный решимости продемонстрировать Экку свои профессиональные способности. Однако меня хватило ненадолго; через полчаса я был близок к обмороку и едва мог стоять. Между тем Экк деловито осматривал местность, быстро передвигаясь под палящим солнцем в поисках окамене­лостей. Я остро ощутил собственную неполноценность: я не только не поспевал за Экком, но и не мог различить на поверхности земли ни одного из костных фрагментов, которые нам попадались. В ту ночь, изнемогая от духоты в своей палатке, я понял, что должен вести себя иначе, и наутро признался Кларку в своей беспомощности. Он успокоил меня, сказав, что я должен прежде всего приспособиться к непривычно жаркому климату, и предложил в полуденные часы заниматься вместе с ним сортировкой собранного за день ископаемого материала. Я пересчитывал окамене­лости, писал этикетки, внимательно слушал, что говорил мне Кларк, и через неделю начал сам различать, где кость свиньи, а где антилопы. И однажды Хоуэлл сказал: «С сегодняшнего дня вы будете говорить мне, что есть что».

Мне нравилось жить и работать в лагере. По мере сил я старался приносить пользу: вел учет продовольствия, чинил старые механизмы, отмечал на карте находки, занимался всякого рода писаниной. Я прошел хорошую школу определения плио-плейстоценовых млеко­питающих и, что не менее важно, начал понимать основные принципы организации полевых исследований — роль Кларка как начальника и Экка как его заместителя, стиль их руководства, многие детали, которые следует учитывать в работе. Я внимательно приглядывался к Экку и вскоре оценил его удивительные качества. Он сочетал в себе бездну практических знаний, не имевших ничего общего с его специальностью — изучением ископаемых низших обезьян, и использовал их так умело, что в лагере никогда не иссякали запасы пищи, местные рабочие были жизнерадостны и трудолюбивы, а усилия ученых прекрасно скоординированы. Не менее пристально присматривался я и к Кларку. Когда мое трехнедельное пребывание подошло к концу, я вспомнил, что за все время ни разу не взял в руки лопату — хотя по первоначальному замыслу меня приглашали именно как архео­лога.

— Вы хорошо поработали, — сказал мне Кларк, когда мы с ним сидели в самолете, взявшем курс на Преторию и Йоханнесбург. — Вы здесь кое-чему научились, не так ли?

— Еще бы!

 

В Южной Африке, как и в Найроби, опять-таки благодаря Кларку, я получил возможность взглянуть на коллекции ископаемых остатков, на те самые находки, которые Брум собственноручно извлекал из брекчии пещер Стеркфонтейна и Кромдрая. На один из черепов — знаменитую «миссис Плез» — я смотрел почти с благоговением. Это был образец Australopithecus africanus, отличавшийся великолепной сохранностью. Я взял череп, потрогал пальцами много­численные швы между мелкими костными фрагментами, собранными четверть века назад умелыми руками самого Брума. И я снова спросил себя, доведется ли мне когда-нибудь сделать нечто подобное? Я разглядывал находки Робинсона, огромную коллекцию Дарта из Макапансгата — легендарные открытия легендарных людей. Вот они все передо мной — сотни ископаемых костей. До этого момента я как-то не понимал, насколько обширны южно­африканские материалы. Правда, в большинстве своем они состояли из челюстей и зубов, но ведь именно это и было моей специальностью. По договоренности с Хоуэллом я занялся их анализом. Предложенная мной система кодирования отлично работала. Мы собрали огромное количество данных и решили на их основе написать в будущем году совместную статью. Но мы так и не сделали этого — были настолько заняты, что на статью уже не хватило времени.

Я уехал из Южной Африки с живым ощущением реальности австрало­питеков, которого прежде никогда не испытывал. Десятки челюстей и сотни зубов, просмотренных мною, как бы воскресили их владельцев. Я смог отчетливо видеть характер стертости зубов — небольшие плоские участки, образовавшиеся на их поверхности в процессе жевания один или два миллиона лет назад, сохранились в окаме­невшем виде с точностью, недостижимой при изготовлении гипсовых отливок. Благодаря этим стершимся зубам особи, которым они при­надлежали, явились передо мной во плоти и крови — жующими   и   переваривающими пищу.

Мне, так же как Хоуэллу и в свое время Бруму и Робинсону, было ясно, что существуют две разновидности австрало­питековых. Я начал улавливать, каким образом особенности зубов, челюстей, формы черепа и мест прикрепления мышц сочетаются с массивным или грацильным типом. Установить при­надлежность отдельного зуба не всегда возможно; у некоторых зубов диапазоны изменчивости величины и формы, свойственные двум типам, даже несколько перекрываются. Однако весь комплекс признаков делает различие совершенно ясным. У массивного типа более мощные челюсти; моляры крупнее, шире и с более толстым слоем эмали; отчетливо выражены премоляры; сильно развита жевательная мускулатура; на голове костный гребень, служащий для прикрепления мышц. Все эти признаки, вместе взятые, говорили об одном — о мощном  развитии   жевательной функции у массивных австрало­питеков. Судя по всему, Australopithecus robustus специализировался на грубой растительной пище: корнях, почках, стеблях. Грацильные австрало­питеки были менее приспособлены к ней.

Именно к этому выводу пришел Робинсон десять с лишним лет назад в знаменитой монографии о зубах австрало­питековых. Теперь я своими глазами убедился, что он прав. Я уезжал, искренне восхищаясь работой этого исследователя — не только убедительностью его логических построений, но и скрупулезностью в описании отдельных находок. Будучи учеником Хоуэлла, я привык высоко ценить точность изложения. На мой взгляд, робинсоновские описания ископаемых остатков можно считать образцовыми. Находясь в Африке, я решил, что если когда-нибудь мне удастся самому найти окамене­лость, то при ее описании я использую «модель» Робинсона.

Вернувшись в Омо, я попытался проверить свои впечатления на Кларке.

— Вы знаете, эти массивные моляры выглядят как бы продолжением грацильных. Те же зубы, только с более выраженными признаками.

— Угу.

— Со временем они увеличиваются и делаются более специализированными.

— Так, так.

— Тогда, может быть, это адаптация, которая начинается у грацильных типов и продолжается у массивных?

— Вполне возможно.

— Постепенно они становятся все крупнее и, наконец, превращаются в «массивные».

— Может быть.

— Но если africanus превращается в robustus, то разве может он быть одновременно предком Homo habilis?

Кларка трудно было загнать в угол. Я настаивал: «Как мы сможем это объяснить?».

— Со временем.

— Нужны новые данные?

— Новые находки.

— Но мы только что просмотрели огромную коллекцию.

— Они плохо датированы.

— Но ведь мы знаем, что robustus моложе.

— Насколько моложе? — спросил Кларк. — Вы можете это сказать? А я должен знать точно. Мне нужны новые находки, лучшей сохранности, с хорошими датировками и из других мест.

— Мне кажется, нам всегда будут нужны новые находки.

— Угу.

 

На протяжении всей зимы я продолжал заниматься в аспирантуре и работать над диссертацией, а лето 1971 года снова провел в Омо. К концу полевого сезона я стал неплохо разбираться в плио-плейстоценовых млеко­питающих и хорошо понял, с какими трудностями связана разработка страти­графии геологически сложных районов и точная датировка. Моя квалификация «охотника за окамене­лостями» значительно возросла, и пару раз я нашел даже остатки гоминид.

Кое-что я узнал и о подводных камнях,   подстерегающих   комплексные экспедиции. У французов все было не так, как у американцев: и финансирование экспедиции, и поддержка со стороны посольства, и отношение к работе.

Первоначально оба исследовательских лагеря находились друг от друга на значительном расстоянии. Но после смерти Арамбура Коппанс предложил Хоуэллу передвинуться ближе к французской территории и начать работу на небольшом участке в ее северном конце. Теперь от французов нас отделяла дорога, ведущая к реке; ее стали называть ДМЗ* — этот рубеж запрещалось переходить при поисках ископаемых.

Экк рассказывал, что до моего приезда в Омо французы относились к американцам чуть ли не как к «публике второго сорта». Это бесило его. Он вспоминал, например, историю с посадочной площадкой. Каждый год, приехав на место, американцы первым делом начинали заниматься ее сооружением. В течение трех дней они вручную с помощью ножей выкорчевывали растущую пучками траву на полосе шириной в полсотни футов и длиной в полмили. Это был тяжелый, изнурительный труд, но он был необходим, так как иначе пропеллер сдувал пыль в промежутках между пучками и дорога делалась настолько ухабистой, что можно было запросто поломать крыло самолета. Каждый год американцы стоически расчищали площадку, а французы, едва она была готова, тотчас начинали ею пользоваться — «даже не поблагодарив нас, — рассказывал Экк. — Это-то меня больше всего и злило. Я был тогда как бешеный».

Однако к моменту моего появления в экспедиции, особенно во время второго полевого сезона, когда я помогал Экку управляться с лагерным хозяйством, страсти улеглись и отношения между двумя отрядами наладились. Мне нравились французы. Я постоянно контактировал с ними и частенько заходил в гости.

Вскоре у меня появились друзья среди французских ученых. Осенью, вернувшись в Париж для окончания работы над черепами шимпанзе, я навестил их. Однажды на какой-то вечеринке меня представили молодому геологу по имени Морис Тайеб, который с интересом отнесся к моему рассказу о южной Эфиопии.

— Я сам собираюсь в Эфиопию, — сказал Тайеб.

— Вы? И куда же?

— В Афарский треугольник, к северо-востоку от Аддис-Абебы. Тема моей диссертации — геологическая эволюция долины реки Аваш.

Три этапа в геологической истории Хадара, связанной с изменениями климата, землетрясениями и вулка­нической активностью. Вверху представлено состояние местности 4,0-3,6 млн. лет назад, с небольшим озером, формирующимся в низине. С плато и с горных хребтов, расположенных на западе, в долину уже устремился поток наносных пород, образовав ряд аллювиальных конусов выноса. Вулкан (в нижнем правом углу) извергает базальтовые породы. На среднем рисунке (3,6-3,3 млн. лет): реки, прорезавшие плато, приносят все больше ила и гравия в озеро, которое благодаря более влажному климату значительно увеличилось в размерах. На нижнем рисунке (3,3-2,6 млн. лет): климат вновь изменился, стал более засушливым, и озеро уменьшилось. Гоминиды жили вдоль края воды на протяжении всего представленного здесь периода (4,0-2,6 млн. лет). Слой базальта «Кадада Моумоу», возраст которого определял Джеймс Аронсон, был скрыт под толщей аллювиальных отложений. Нынешний Хадар — почти пустыня. Озеро исчезло, сохранилась лишь небольшая речушка Аваш, на берегу которой расположился наш лагерь. Слой базальта вновь оказался на поверхности.

Он объяснил мне, что это место пред­ставляет особый инте­рес, так как здесь сходятся три рифтовые системы. Их история связана с движением тектонических плит, огром­ных кон­ти­нен­таль­ных массивов, которые, как стало теперь известно, пере­меща­ются по поверх­ности земли. Всего лишь четверть века назад мысль о том, что континенты движутся, почти у всех ученых вызывала только ус­меш­ку. В этом мире, где все изменяется, если что-то и при­зна­вали стабиль­ным, так именно материки.

Однако немецкий геолог Альфред Вегенер доказывал, что это не совсем так. Поражен­ный сход­ством очер­таний Южной Америки и Африки, он высказал пред­положение, что эти континенты неког­да плотно при­мыкали друг к другу, а потом разошлись в разные стороны. Он начал собирать данные в поддержку своей теории и обнаружил на обоих континентах сходные геологические формации и элементы сходства в фауне и флоре.

Идеи Вегенера по­лучили призна­ние толь­ко в 50-х годах, когда нача­лось изу­чение дна Мирово­го океана. В океанах были обнару­жены гран­ди­озные продоль­ные трещины, наполо­вину опоя­сы­ваю­щие земной шар, через которые проис­ходит непре­рыв­ный выброс вулкани­ческих пород, изверга­ющихся из недр земли и растал­кивающих кон­ти­нен­таль­ные плиты в разных направлениях. Послед­ние дости­жения в области лазерной техники позволяют даже изме­рить скорость этого «дрейфа континентов».

Великая Рифтовая долина в Африке — это тоже одна из континенталь­ных щелей, продолжение подводной трещины, которая начинается в Антарктике; эта щель пересекает Африку, проходя через Танзанию, Кению и Эфиопию, и оканчивается в Мертвом море, между Израилем и Иорданией. Рифты — самые бес­покойные зоны земной коры. Здесь силы, бушующие в недрах земли, выплески­ваются наружу, создавая цепь вулканов, рождающихся и умирающих на протяжении миллионов лет. Олдувайское ущелье с его исчезнувшим озером и окружающими вулканами, потухшими и действующими, — это часть рифта. Туркана — небольшое рифтовое озеро. Красное море — водоем посолиднее. Африка раскалывается вдоль этого шва: одна часть ее со скоростью несколько сантиметров в столетие скользит по направлению к Аравии, другая — приближается к Европе. Именно в результате того, что эта вторая, северо-западная плита теснит европейскую, на последней образовалась складчатость, известная под именем Альп.

Афарский треугольник — одно из редких мест на Земле, где стал­киваются три рифтовые системы. Тайеб, занимаясь там карто­графи­ческими работами, обнаружил обширную зону выветрен­ных отложений, содержащих ископаемые остатки, по его мнению плио-плейсто­ценовые. Они были разбросаны по всей территории и, как ему показалось, отлично сохранились. Не будучи палеонто­логом, он, конечно, не имел ни малейшего представ­ления, кому они при­надлежат.

— Вам надо бы поехать со мной и заняться ими, — сказал Тайеб.

Это было в высшей степени заманчивое предложение. Проработав два сезона в Омо, я начал думать, что там никогда не будет сделано выдающихся находок гоминид. Между тем я знал о ряде весьма перспективных мест, расположенных вдоль северного рифта. Например, Кооби-Фора, где работал Ричард Лики. А что если Афар окажется не хуже и по количеству, и по качеству находок? Ричард рискнул и напал на золотую жилу. Может быть, и мне повезет?

С другой стороны, мои личные дела находились в крайне запутанном состоянии. Я не закончил диссертацию, не мог пока рассчитывать на преподавательскую работу, не имел лишних денег. Я уже дал согласие приехать еще на один сезон в Омо. Хотя я женился всего два года назад, моя семейная жизнь разваливалась на глазах из-за интенсивной работы, поглощавшей все свободное время, и продолжительных отлучек, связанных с экспедиционными выездами.

Но если я откажусь, Тайеб наверняка пригласит кого-нибудь другого. Он показал мне несколько фотографий афарских окамене­лостей. Я тотчас узнал их: пара зубов плиоценовых свиней; необычайно хорошо сохранившийся череп слона. Этот череп и решил мою судьбу. Для человека, зациклившегося на далеком прошлом, эта фотография была тем же, чем будет редкостная марка для филателиста — непреодолимым соблазном, стоящим любого риска.

«Хорошо, едем», — сказал я, понадеявшись, что так или иначе найду способ увязать путешествие в Афар с массой других дел, которыми мне предстояло заняться. Мы договорились, что вместе с Тайебом я приму участие в недолгой рекогносцировочной экспедиции в апреле-мае 1972 года, до начала полевого сезона в Омо. Чтобы попасть в Афар, я воспользуюсь своим авиабилетом, сделав дополнительную остановку в Аддис-Абебе. Все остальные проблемы я тоже рассчитывал как-нибудь разрешить.

Когда, вернувшись в Соединенные Штаты, я обо всем рассказал Кларку, он счел мои действия крайне неразумными.

— Вам нужно закончить диссертацию и получить степень, — втолковывал он. — Без нее вы ничто: ни денег, ни карьеры.

Я задумался.

— Вы не сможете даже добиться денежной субсидии, — добавил Кларк.

После этого разговора я чувствовал себя подавленным. Однако через несколько недель на горизонте блеснул луч надежды: я получил предложение вести курс антропо­логии в университете «Кейс-Вестерн» в Кливленде. Отправившись туда, чтобы обсудить условия, я ошеломил своих работодателей заявлением, что смогу осенью приступить к чтению лекций, если получу аванс в 1000 долларов для летних полевых исследований.

Молодой человек, не закончивший аспирантуру, вообще не может претендовать ни на какие денежные субсидии, пока его не приняли на работу. Не знаю, как я осмелился заикнуться об этом. Но, видимо, иногда нужно идти напролом. Мне повезло, что я познакомился с Тайебом, и еще раз повезло, когда я получил предложение из Кливленда. Услышав о тысяче долларов, администраторы факультета потеряли дар речи. Однако я был нужен, приехал с отличными рекомендациями, и мне все-таки выдали необходимую сумму.

Прибавив к ней все свои сбережения — 600 долларов — я отправился в путь. Мы встретились с Тайебом в Аддис-Абебе и провели в городе целую неделю. Обзавелись примусом, который одолжили у четы американцев, любившей путешествия и походы, палаткой, взятой на время у знакомого Тайебу голландца, банками консервов. Мне удалось купить спальный мешок. Тайеб раздобыл пару видавших виды лендроверов в Национальном центре научных исследований — организации, субсидирующей деятельность французских ученых и имеющей отделения во многих странах мира, в том числе и в Эфиопии. Но самым ценным приобретением было разрешение на проведение научных изысканий, которое Тайеб получил в министерстве культуры Эфиопии. Запасшись всем необходимым, мы устремились на север. Дорога постепенно шла вниз, мы спустились с центрального высокогорного плато и оказались в жаркой засушливой местности, совершенно плоской и безмолвной. Если бы не редкие встречи с афарами, пасущими своих коров, коз и верблюдов, можно было подумать, что в этом краю вообще нет ничего живого.

Вскоре мы выехали на дорогу, которую сооружала европейская строительная компания «Трапп» от Аддис-Абебы до Ассаба. Эта дорога стала для нас своеобразным плацдармом: остановка в одном пункте, быстрый осмотр местности, потом переезд, снова остановка на день или два и т.д. Такими «наскоками» мы старались охватить как можно большую территорию в максимально сжатые сроки. Мы подружились с рабочими, строившими дорогу. Эти одинокие люди были рады приютить нас, поделиться запасами воды и пищи, чтобы иметь возможность пообщаться и посидеть вечерком в компании за бутылкой вина. Как-то раз Тайеб, желая поразить всех, приготовил на походном костре блюдо жареных бананов, перед тем обильно полив их коньяком.

Мы взяли себе проводника-афара по имени Али Аксинум. Он помогал находить почти исчезнувшие тропы, показывал, как спуститься в овраг или высохшее русло реки («вади») и как потом выбраться, знакомил с местными названиями рек, гор и деревень, которые мы по мере продвижения наносили на карту. Нам удалось найти часть тех отложений, которые Тайеб видел раньше. Как он и говорил, они изобиловали ископаемыми остатками исключительной сохранности. В одном месте мне попался почти целый скелет гверецы — многообещающая находка для антропо­лога.

— Ну что, можно сравнить это с Омо? — без конца спрашивал Тайеб.

— Здесь гораздо лучше, — отвечал я. Особенно хороши были два места, Хоуна и Леаду, — обширные, сильно расчлененные эрозией участки площадью в несколько сотен квадратных километров и древностью в 2-2,5 млн. лет. Мне очень хотелось задержаться для их обследования, но Тайеб уверил меня, что у него на примете есть кое-что получше. Мы искали это заветное место целый день, петляя по территории, однообразной и ровной, как бильярдный стол. Наш проводник Али, нажевавшись листьев растения «кат», обладающих наркотическим действием, как видно, потерял ориентировку и заблудился. Несколько раз мы застревали в занесенных песком руслах высохших рек и нам с трудом удавалось выбраться оттуда. И вдруг, уже на закате, перед нами внезапно открылась сильно изрезанная местность, простиравшаяся до самого горизонта. В косых лучах заходящего солнца слои выветренных отложений отсвечивали разными цветами. В глубине одного из оврагов журчала небольшая речушка.

— Вот оно, — сказал Тайеб.

— Хадар, — добавил Али.

Я в жизни не видел ничего похожего. Мы сделали привал на самом краю, и ночью нас едва не сдуло вниз порывами ветра, бушевавшего на равнине. Позже я узнал, что на дне «вади», к сожалению, царит полное безветрие — там настоящее пекло. Мы поднялись на рассвете. Больше часа ушло на то, чтобы спуститься на лендровере в зону эродированных отложений. Здесь мы могли разъезжать, как нам заблагорассудится, — в любую сторону, минуя овраг за оврагом, на ходу восхищаясь их прекрасной страти­графией и очевидным обилием окамене­лостей. Словом, это был край, о котором палеоантропо­лог мог только мечтать.

Мы пробыли там три дня, составив небольшую коллекцию хорошо сохранившихся черепов и длинных костей млеко­питающих. Я собирал также зубы свиней, которые хотел сравнить с образцами из Омо для определения возраста. Благодаря знакомству с окамене­лостями Омо я был почти уверен, что отложениям Хадара около трех миллионов лет, но мне хотелось бы иметь на этот счет точные данные. Ив Коппанс, по договоренности с Тайебом присоединившийся к нам незадолго до того, как мы попали в Хадар, поддержал мое мнение относительно возраста отложений. Будучи руководителем французского отряда в Омо, он хорошо знал относительную хронологию. «Свиньи те же самые, — сказал он, — но место гораздо лучше».

Возвратившись в Аддис-Абебу, мы с Тайебом и Коппансом пришли к соглашению об организации совместной экспедиции.  Было решено строить работу на равноправных интернациональных началах и не допускать тех сепаратистских настроений, которые так затрудняли проведение исследований в Омо. Финансовые дела и набор персонала оставались в самостоятельном ведении руководителей групп, но работа должна была проводиться совместно всеми участниками экспедиции. Тайебу отводилась роль главного геолога, Коппансу — главного палеонтолога, мне — главного пелеоантропо­лога. Мы заключили формальное соглашение, упомянув в нем наши много­численные обязанности. Так возникла Международная афарская научно-исследовательская экспедиция. Я поехал в Омо, провел там все лето, потом вернулся в Штаты, начал преподавать, лихорадочно работая по ночам и выходным, чтобы закончить свою гигантскую диссертацию о зубной системе шимпанзе, которая в конечном виде, несмотря на все сокращения, занимала 450 страниц. Защитив ее и получив степень доктора философии, я обратился в Национальный научный фонд с просьбой предоставить мне 130 тысяч долларов на два года полевых исследований. Фонд счел возможным выделить 43 тысячи долларов.

Я взял двух человек: Джина Доула, который представил отличные рекомендации, и Тома Грея, явившегося без оных. Грей изучал архео­логию в университете «Кейс-Вестерн». На факультете Грея считали ленивым и ненадежным студентом, но я придерживался иного мнения, ибо знал о его необыкновенной эрудиции и чувствовал, что он окажется незаменимым помощником в поле.

Отбор людей, с которыми еще не приходилось работать, — это сплошная лотерея. Никогда не знаешь, как себя проявит человек, пока не поживешь с ним бок о бок. Доул был серьезным специалистом, но экспедиционный быт оказался для него слишком тяжелым. Он с трудом переносил жару, боялся слухов о военных действиях на эфиопской границе, все время жаловался на плохое самочувствие и на следующий год не приехал в Хадар. Зато Грей, которого считали плохим студентом и едва не отчислили с факультета, оказался настоящей находкой. Очевидно, Хадар послужил стимулом для проявления его энергии и способностей. Вскоре Грей стал моим помощником и незаменимым партнером.

Между тем Тайеб тоже набирал людей в свой отряд. В их числе были художник и ученый Гийемо и две молодые женщины, которые впоследствии принесли неоценимую пользу экспедиции: ботаник, знаток ископаемой пыльцы Раймонда Бонфий и геолог Николь Паж. Французский отряд по численности превышал американский, но субсидии, предоставленные ему Национальным центром научных исследований, были гораздо меньше, чем у нас. Поэтому еще до окончания первого полевого сезона мне пришлось всячески помогать французским коллегам.

Было решено, что работы в Афаре начнутся осенью 1973 года, сразу после закрытия важной антропо­логической конференции в Найроби, где обсуждались находки из различных мест вокруг озера Рудольф (Туркана). Конечно, в основном речь шла об Омо и Кооби-Фора. Хоуэлл и Коппанс долго распространялись о работе в Омо. Гвоздем программы, однако, был Ричард Лики, который впервые перед широкой аудиторией дал подробное описание своих находок. Это была настоящая сенсация. Ричард нашел не только множество различных костей массивных австрало­питеков, но еще и великолепный череп, при­надлежащий Homo, возраст которого по калий-аргоновому методу был определен в 2,9 млн. лет. Череп и его датировка произвели ошеломляющее впечатление.

Я тоже присутствовал на конференции, но старался держаться незаметно. Ведь я еще ничего не нашел, а только застолбил территорию и надеялся на удачу. На фоне блистательных открытий Лики я чувствовал свою незначительность. Когда Ричард спросил о моих планах, я стал рассказывать ему о Хадаре.

— И вы надеетесь найти там гоминид? — поинтересовался он.

— Более древних, чем ваши, — храбро ответил я. — Держу пари на бутылку вина, что так оно и будет.

— Хорошо, — сказал Ричард.

 


* Демилитаризованная зона.— Прим. перев.


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24