Олжас Сулейменов / АЗ и Я / Часть I «АЗ» / ЧЕСТНОЕ «СЛОВО» /


Была ли Дева?

«Уже бо, братие, невеселая година въстала, уже пустыни силу прикрыла. Въстала обида въ силахъ Дажь-Божа внука, вступилъ девою на землю Трояню, въсплескала лебедиными крылы на синемъ море у Дона, плещучи убуди жирня времена».

Перевод Мусин-Пушкина:

«Невеселая уже, братцы, пора пришла: пала въ пустыне сила многая, возъстала обида Даждь-Божымъ внукамъ. Она, вступивъ девою на землю Троянову, восплескала крылами лебедиными на Синемъ море у Дону, купаючпсь, разбудила времена тяжкие».

Так из-за неверной разбивки родилась ещё одна поэтическая красивость — образ Девы-Обиды, не свойственный славянской мифологии. Последующие поколения переводчиков согласились с таким членением и внесли только две грамматические поправки: «вступила», вместо «вступилъ», и «упуди» — распугала, вместо «убуди» — возбудила.

С девами в «Слове» вообще много мороки, а здесь ещё одна. Да какая! «Дева-Обида — это всенародное бедствие, которое неотвратимой волной нахлынуло на всю страну, — комментирует М. В. Щепкина, — олицетворение это поражает не только силой, но и красотой, которая ставит его наравне с таким замечательным памятником античной скульптуры, как Самофракийская Ника»1.

П. П. Вяземский был уверен, что Троян — это царь Трои — Пергама и под Девой-Обидой автор «Слова» подразумевал саму Елену Прекрасную.

Литература по этому отрывку накопилась громадная. Общие усилия увенчались следующим прочтением: «Уже, братья, невеселое время наступило, уже пустыня силу русскую прикрыла. Встала Обида в войсках Дажь-Божа внука (то есть русских), вступила она Девою на землю Трояновую (то есть русскую землю), всплескала лебедиными крыльями на синем море у Дона и плешущи распугала счастливые времена».

Такое понимание принято во всех последних изданиях «Слова».

 

Смысл текста запутан окончательно.

Я проверяю разбивку Мусина-Пушкина. Вреда большого для наших знаний о памятнике, думаю, не будет, если подвергнуть сомнению одну буквенную комбинацию Мусин-Пушкина. Зато мы избавляемся от необходимости вносить грамматические поправки. Думаю, что и Переписчик-16 это место читал по-иному. (Соответственно с разбивкой изменена нами и пунктуация). «Уже бо, братие, невеселая година въстала; уже пустыни силу прикрыла. Въстала обида въ силахъ Дажь-Божа внука: «вступилъ, де, вою на землю Трояню», въсплескала лебедиными крылы на синемъ море у Дона; плещучи убуди жирня времена».

Этой разбивкой «девою» — «де, вою» оправдан мужской род глагола «вступилъ», ибо относится глагол не к «обиде», а к Игорю, который вступил войной на землю Трояню.

Дажь-Божий внук обижается на Игоря. Это его обида всплескала крыльями у Дона, т.е. там, куда пришел Игорь войною. Эта его обида возбудила времена «жирные». Автор, как бы становится над схваткой (употребим современную формулу) и, пытаясь сохранить объективность, объясняет причину ответного нападения половцев на Русь. Он выражает этот мотив словами обиженного Игорем Дажь-Божья внука, «вступилъ, де, вою», и не кажется противоестественным, что использован в этом контексте термин из половецкого словаря.

 

...Опять мы, кажется, встречаемся со случаем превращения сочетания «къ» в «я». (Тюркское «жирикъ» — разрыв, в переносном смысле «раздор» (каз). Происхождение его прозрачно: жирт — разорви; жира — место разрыва; жирикъ — разрыв, раскол, раздор).

В рукописях часто путаются «и» и «н» из-за графической схожести. Палеографы могли бы найти много примеров буквенного чередования къ/я, особенно в написаниях лексем, смысл которых переписчикам не был ведом.

 

В правильности догадки убеждают меня следующие за «жирными временами» строки, смысл которых настолько прозрачен, что искажение его почти невозможно, хотя переводчики и доказывают обратное.

«Усобица Княземъ на поганыя — погыбе, рекоста бо братъ брату: «се — мое, а то — мое же» и начаша Князи про малое «се — великое» млъвити, а сами на себе крамолу ковати».

Перевод: «Войны князей с половцами — погибель, говорит брат брату: «это — мое, а то — мое же», и начали князья про мелочь говорить «это — великое», а тем самым навлекают на себя беду». Здесь обвиняемая сторона — князья. Они покушаются на чужое под видом защиты своего. Мелкие князьки, воспаляясь честолюбием, мнят себя великими. Они провоцируют половцев на ответные удары: «А погании съ всехъ странъ прихождаху съ победами на земли Русскую». Иронией и печалью проникнуты обобщающие слова куска:

«О, далече зайде соколъ, птиць бья — къ морю. А Игорева храбраго плъку не кресити».

Автор продолжает разоблачать былинный стереотип: «сокол» звучит здесь как бы в кавычках.

Сокол, защищающий свое гнездо — вот положительный образ князя. Таким предстает матерый, перелинявший сокол — Святослав Киевский, который «не даст гнезда своего в обиду». Сокол же, который летит к морю «бить птиц», вызывает у автора осуждение, ибо такая княжеская «охота» приводит к гибели простых людей, сочувствием к которым пронизана поэма.

 

Половцы приходили на Русь, как правило, по приглашению самих князей.

Весной 1184 года навел Кончака на Киев, по всей видимости, Игорь. Бессмысленное стояние Кончака на пограничной Суле с огромным войском, оснащенным самым современным оружием «огнестрелами», ничем не объяснимо, кроме как одним — Кончак ждал начала выступления северских князей и черниговского Ярослава. Не случайно Святослав тут же посылает людей к Игорю и Ярославу. Те поддаются уговорам, отказываются от своих прежних намерений, но и не принимают предложения Святослава двинуть свои войска на Кончака. А тот, пока происходят переговоры Ольговичей, терпеливо ждет за Сулой сигнала своих союзников.

У Кончака никогда не было такой громадной армии. Использовав фактор внезапности, он бы мог самостоятельно взять Киев, если бы имел такую задачу. А он стоит, не переходя границу.

Святослав «обзванивает» князей, собирает силы. Именно он, как ни парадоксально это звучит, использует фактор внезапности. Его конница — берендеи и чёрные клобуки — тайно перешла Сулу и нанесла неожиданный удар по расположению Кончака.

Игорь и Ярослав предали своего союзника, поставив его, прямо скажем, в неловкое положение.

И через неделю «сват» Игорь вероломно нападает с ковуями Ярослава на мирные кочевья Кончака, оставленные «без присмотру».

И встала обида в силах половцев, и пробудила времена раздора. Под временами «жирик», видимо, понимались первые годы соседства, когда половцы, вытеснив

печенегов, приходили в неизбежные столкновения с Русью.

И теперь захватническая политика удельных князей, распространившаяся на «земли Трояна», привела к тому, что нарушились «сватовские», «братские» отношения со Степью. Впервые за много лет (за весь XII век) половцы «без приглашения» нападают на Русь. Причина этому, утверждает Автор «Слова о полку Игореве», — обида.

 

Почему обида половецкая машет лебедиными крыльями?

Гуси и лебеди — отрицательные образы древнерусского фольклора и письменности. Если русских в поэзии обозначают — соколы, то степняков — гуси и лебеди. В «Задонщине»: «Тогда гуси возгоготаша на речкы на Мечи, лебеди крилы въсплескаша. Ни гуси возгоготаша, во поганый Мамай на Русскую землю пришел, а выводы своя привел». (Список И-1). «Уже бо те соколы и кречеты за Дон борзо перелетели и ударилися о многие стада лебединые. То ти наехали руские князи на силу татарскую» (У).

Автор «Слова», как мы видели, покушается в иных местах на одномерность сравнения князь — сокол. Однажды он даже позволяет Бонну наречь северских князей не соколами, а галицами. Параллель же половцы-лебеди у него не вызывает возражения. Все, что имеет какое-то отношение к половцам, часто несет в поэме четкий знак лебедя. Удивительные образы рождены поэтом в разработке лебединой темы! Даже телеги половецкие «кричат» у него словно «лебеди распуганные». Такое рронзительное одушевление трудно встретить и в современной, более изощренной поэзии.

Ночами в панике бегут кочевые аулы от войск Игоря, жалкий скарб на колымагу, детей — в короб, кнутом — по чалому и — «Кричат телеги в полуночи как лебеди аспуганные».

Чтобы описать в нескольких словах бегство суздальских крестьян. Автор нашел бы другое сравнение скрипу несмазанных колес, и тогда, возможно, кричали бы телеги как кречеты...

Мне кажется, не последнюю роль в рождении этого уподобления сыграл тюркский энтоним — «казак». В народной этимологии он и поныне разлагается на «каз ак» — гусь белый, т.е. Лебедь2.

Благодаря такому пониманию народного имени Лебедь и Гусь стали своеобразными поэтическими тотемами казахов. Народ Белых Гусей обожествлял этих птиц. Убить гуся или лебедя считается великим грехом и поныне.

Исследователь эстетических взглядов древних казахов не обойдет вниманием Белого Гуся; люди многое брали от своих тотемов. Эти пернатые стали одушевленными идеалами красоты.

Европейского слушателя, привыкшего к другой системе поэтических уподоблений, могут шокировать, например, такие строки из эпоса «Ер-Таргын», где дочь Акша-хана находит лучшее для себя сравнение:

Атам менен апамнын асыранды казы едiм.

(У отца с матерью я росла, как ручная гусыня.)

В одной книге мне довелось прочесть комментарий к этим строкам, комментарий, иллюстрирующий метод вульгарно-социологического подхода к поэзии: «Сравнение Ак-Жунус с домашним гусем надо полагать не случайно. (!) По-видимому, она была дочерью крымского хана, который жил оседло и разводил домашних гусей» 3.

Экономическими причинами едва ли можно объяснить обилие гусей в казахской народной поэзии.

Ауеде ушып журген каз баласы...

(Гусенок, летающий в небе) —

поет казах о любимой.

Он сравнивает ее шею с гусиной («каз мойын»), ее руки с крыльями гусиными («каз канат»), ее голос с гусиным («каз даусты»). Красноречие почиталось главным из искусств. («Θнер алды — кызыл тiл», т.е. «начало всех искусств — красная речь»). Лучшим ораторам степным присваивалось звание — каздаусты (гусиноголосый).

Какой казах не знает великого оратора древности Каздаусты Казбека? Нет, не потому, что казахи содержали птицефермы, они воспевали гусей и подражали им, а потому, наверное, что нашли Белого Гуся в своем имени. Для древнего это значило, что Белый Гусь — его предок. Культ предков лежит в основе степных религий.

...Каждый народ пытается осмыслить свое наименование. Он осваивает его, подгоняя, если возможно, форму этнонима к знакомой лексике. «Казак» толкуется слишком легко, и это подозрительно. Но нас сейчас интересует даже не праформа этнонима, а то — как давно он стал пониматься — Гусь Белый.

Мне кажется, русские знали термин в этом смысле ещё до эпохи «Слова». Если значение этнонима, хотя бы приблизительное, было известно, они калькировали его. Так каракалпак (чёрный колпак) стал весьма популярным черным клобуком.

Думаю, та же судьба постигла и «казакъ». Но кальке — Лебедь трудно было существовать в качестве самостоятельного этнонима в официальных русских летописях.

В поэтическом же языке «лебедь» остался как один из основных былинных образов степняка.

Именно осознав степняков в этом символе, сказители X-XI веков могли найти поэтический противообраз, лестный для своих богатырей. В природе нет гусю-лебедю страшнее врага, чем стремительная, хищная птица — Сокол. Поэтическому рождению своему Сокол, возможно, обязан Гусю-Лебедю.

...Русская обида не могла бить лебедиными крыльями. Крылами соколиными — да. Законы былинной поэтики.

 

На Алтае в местах кочевий рода Куман есть несколько рек под названием Куманды (т.е. Куманская). Русские старожилы Алтая называют эти реки Лебедиными, а тюркоязычных насельников этих мест — лебединцами. Вероятно, термин «Куман» этимологизировался как «Ку-ман». Ку — во многих тюркских языках обозначает лебедя. Ман — участвует в сложных лексемах южнотюркских языков в значении «человек». (Сравните: туркман = тюркский человек и др.). Скорее всего, формант заимствован из индоевропейских языков.

Возможно, описательный термин «казак» и привел к появлению этнонима «куман», который стал одним из самоназваний племен, входящих в кипчакскую федерацию. Византийцы знали половцев под этим именем. Да и русские летописцы подчас проводили знак равенства между этими этнонимами — «кумане рекше половцы».

Таким образом, метафора «половцы — гуси-лебеди», мне кажется, неслучайной. Русские знали народный перевод самоназваний «казак» и «куман».

 

Почему степняки названы потомками Даждь-бога? В «Слове» это имя упоминается ещё раз: «Тогда при Олзе Гориславличи сеяшется и растяшеть усобицами погибашеть жизнь Даждь-Божа внука. Въ княжихъ крамолахъ веци человекомъ скратишась».

Автор расследует историю усобиц Руси с половцами. Неслучайно упоминается Олег Святославич, названный весьма прозрачно «Гориславичем». Дед Игоря и Всеволода, он одним из первых стал привлекать половцев. Благодаря женитьбе на половчанке, он приобретает право родственника на защиту и, искусно пользуясь этим, получает княжение в Тмуторокани, а потом захватывает Чернигов: «Се — мое, а то мое же».

В этих битвах Олега за престолы гибли и его союзники, половцы — Даждь-божьи внуки.

Кто же такой «Даждь-бог»? В летописи под 1114 годом в выписке из византийской хроники Малалы рассказывается о верованиях египтян, которые чтили сына Сварога «именем Солнце, его же наричють Даждь-бог». Книжники по христианской традиции производили славян от Яфета, сына Ноева, а степные народы — от остальных сыновей благословенного праотца — Сима и Хама. От последнего произошли по христианской генеалогии и египтяне. Таким образом, по мысли книжника, если египтяне поклонялись некогда Даждь-богу, то и половцы имеют в корнях отношение к оному. Способствовать этой догадке книжника могло и «официальное» мусульманское название южнорусских степей «Дашти-кипчак» (т.е. страна кипчаков). И половцы и русские не понимали слова «Дашти». Книжники соотнесли его с именем египетского бога Даждь и увидели близость. Таким образом, жители Дашти-кипчака могли превратиться в потомков Даждь-бога.

...Монах, переписывавший Псковский Апостол в 1307 году, использовал формулировку из «Слова» в таком виде: «гыняша жизнь наша, в княжьих крамолах веци скоротишася человеком».

Непонятное «Даждь-божии внуки» заменил местоимением «наша». Содержание отрывка «Слова», на первый взгляд, подсказывает именно такое решение. Опираясь на «перевод» Апостола, исследователи укрепились во мнении, что Автор подразумевал под Даждь-божими внуками — русских. Хотя, повторяю, значение этого недвусмысленного оборота прочитывается в самом «Слове» без помощи достаточно подозрительной вставки в список Апостола.

 

Названа главная причина обиды половецкой: «вступил, де, войском на землю Троянью».

Кто он, злополучный Троян? Он упоминается в «Слове» четырежды.


П р и м е ч а н и я

1. Щепкина М. В. К вопросу о неясных местах «Слова о полку Игореве». В сборнике статей под ред. Адриановой-Перетц. М-Л., 1950, стр. 194.
2. Во всех тюркских языках «каз» — гусь, «ак» — белый.
3. Толыбеков С. Е. Кочевое общество казахов. Алма-Ата, 1971, стр. 209.

назад    дальше

ОЛЖАС СУЛЕЙМЕНОВ