Олжас Сулейменов / АЗ и Я / Часть I «АЗ» /


ЧЕСТНОЕ «СЛОВО»

Моя слабость? Непоследовательность.
Моя сила? Тоже самое.
                                                      Т а г о р

 

Недоумения

«Слово» — старая, ветшанная картина, изображающая реалии XII века, была реставрирована и подкрашена в XVI веке.

Второй этап реставрации «Слово» пережило в XVIII веке. Слои цветной штукатурки покрывают оригинал.

Задача исследователя не добавлять красок, а снимать следы кисти позднейшей, добираться до протографа.

И в конце работы может выясниться, что икона-то висит на стенке неверно, и изображен на ней не бог Игорь, а живой человек с дьявольскими чертами.

Не грех напомнить, что в одном злополучном музее картины Пикассо до недавнего времени висели «вверх ногами».

Мы имеем реальную возможность убедиться в том, что отличие форм мировоззрения Автора и Исследователя мешало последнему правильно понять идейное содержание поэмы, и отсюда — неверные прочтения ключевых текстов «Слова».

Представим схематически идейный сюжет памятника по тому списку, который в наличии.

«Слово» осуждает Игоря, начавшего несправедливую войну.

Радуется первой победе.

Жалеет воинство Игоря, потерпевшего поражение во второй битве.

Оплакивает русскую землю, на которую вызвано ответное нашествие половцев.

Призывает князей устами Святослава Всеволодича встать на защиту родины.

Осуждает былые распри и сегодняшние которы.

Восхваляет Игоря, его князей и дружину за победу над погаными.

Большинство толкователей поэмы не хотят замечать явной противоречивости этой схемы. Они акцентируют внимание на столпах — Оплакивает, Призывает, Восхваляет.

...В 1964 году на заседании отделения этнографии географического общества СССР с докладом «Монголы XIII века и «Слово о полку Игореве»» выступил историк Л. Н. Гумилев. Попытался опровергнуть дату создания «Слова». По его убеждению, оно написано не в XII веке, а в XIII, человеком далеким от тех событий, и поэтому излагавшим их не очень точно. Версия аргументирована, на мой взгляд, недостаточно, но ход рассуждений местами очень интересен. Привлекает и то обстоятельство, что в докладе (хоть он и не получил большой огласки) впервые в нашей славистике заявлено сомнение в достоверности некоторых заповедных мест памятника.

«Недоумение. Принято считать, что «Слово» — патриотическое произведение, написанное в 1187 году и призывающее русских князей к единению и борьбе с половцами, представителями чуждой Руси степной культуры. Предполагается так же, что этот призыв «достиг тех, кому предназначался», т.е. удельных князей, организовавшихся в 1197 году в антиполовецкую коалицию. Эта концепция, действительно, вытекает из буквального понимания «Слова» и потому, на первый взгляд, кажется единственно правильной. Но стоит лишь сопоставить «Слово» не с одной только группой фактов, а рассматривать памятник вместе со всем комплексом реальных событий, как на Руси, так и в сопредельных ареалах, то немедленно возникают весьма тягостные недоумения.

Во-первых, странен предмет выбора. Поход Игоря Святославича не был вызван политической необходимостью. Еще в 1180—1183 годах Игорь находится в тесном союзе с половцами, в 1184 году он отклоняется от участия в походе против них, несмотря на то, что поход возглавлен его двоюродным братом Ольговичем — Святославом Всеволодичем... И вдруг ни с того, ни с сего он бросается со своими ничтожными силами завоевывать все степи до Черного и Каспийского морей. При этом отмечается, что Игорь не договорился о координации действий даже с киевским князем. Естественно, что неподготовленная война кончилась катастрофой, но когда виновник бед спасается и едет в Киев молиться «Богородице Пирогощей», вся страна вместо того, чтобы справедливо негодовать, радуется и веселится, забыв об убитых в бою и покинутых в плену...»1.

С этого недоумения и должно было некогда начаться прочтение «Слова».

 

Чтобы понять позицию Автора, его отношение к Игорю, следует сначала выяснить мотивы, побудившие северских князей вступить в безнадежную войну.

Начать придется издалека, чтобы быть в курсе политических событий Киевской Руси эпохи «Слова».

В 1162 году власть киевского князя Ростислава испытывает покушение со стороны сильного союзника Мстислава Волынского. Ростислава не поддерживают и киевское боярство, и гвардия — чёрные клобуки. Он вынужден поделиться властью с Мстиславом, отдав ему из своих владений Белгород, Торческ, Канев и даже земли Черных клобуков.

Чувствуя, что киевский стол под ним зашатался, Ростислав обращает взор в степь и едет к хану Белуку с просьбой выдать дочь за сына своего — Рюрика. Брак состоялся. Половецкая поддержка укрепила Ростислава на престоле.

В феврале 1164 года скончался отец Игоря, черниговский князь Святослав Ольгович. В Чернигове силой утвердился племянник умершего князя — Святослав Всеволодич. Своих двоюродных братьев, сыновей Святослава — Олега, Игоря и Всеволода — он изгоняет из Чернигова в Северскую землю. Эту обиду братья ему не простят. Она будет управлять их действиями на протяжении двух десятилетий. Будет между ними и резня, и союзничество, и вежливость, но подлинного братского мира, видимо, уже не наступит. Враждебность открытая и затаенная окрасит отношения братьев и Святослава Всеволодича.

Уже через два года Северские князья начинают войну.

Святослав приглашает половцев, которые нападают на Новгород-Северский.

Ростислав способствует примирению сторон.

В 1167 году умирает Ростислав, и борьба за киевский престол вступает в новую фазу. Киевский люд и Черные клобуки послали за Мстиславом Волынским. Последний, «отодвинув» законных наследников престола, сыновей Ростислава (Рюрика и Давыда) 15 мая 1167 года «вниде» в град Киев — и «седе на столе».

Киевляне и Черные клобуки, вероятно, поддерживали Мстислава ещё и потому, что он решительно не признавал союзов с половцами, которые были врагами и Черных клобуков, и торкинов, и берендеев.

Киевляне и Черные клобуки не любили Ростислава потому, что он опирался на половцев.

С приходом Мстислава на Руси громко заявляется новая политика. Половцы готовят поход на Киев. Великий князь Мстислав собирает силы и весной 1168 года наносит удар по Полю. В этом походе участвуют многие волынские князья. Крутой на расправу великий князь заставляет направить свои полки и черниговских и северских князей («бяху бо тогда Олговичи в Мьстиславии воли») и даже ростиславичей — Рюрика и Давыда.

Он собрал под свои знамена войска всей лесостепной полосы от бассейна Вислы до Северного Донца. Ударной силой была конница торков под началом Бастея, Черные клобуки и берендеи.

Поход начался ранней весной (2 марта), когда степняки только собираются перекочевывать на летние пастбища.

Начинается окот, стада отяжелены молодняком.

Половцы не успели организоваться. Русские войска обогатились добычей — «и толико взяша полона множьство, якоже всимъ рускимъ воемъ наполнитися до изобилия и колодникы и чагами и детми их и челядью и скоты и конми».

Победа эта прославила политику Мстислава. Новгород изгоняет Святослава Ростиславича и требует сына Мстислава — Романа. Великий князь удовлетворяет просьбу «вольного города», и 14 апреля Роман прибыл в Новгород.

Но и оппозиция не бездействует. Суздальский князь Андрей Боголюбский (сын Юрия Долгорукого) организует коалицию князей, недовольных распространением власти Мстислава и резким поворотом в отношениях со Степью.

В 1169 году войска двенадцати князей двинулись на Киев. Вместе с ними идут и «половецкие князи».

В марте 1169 года Киев был взят и разграблен. На престол восходит Глеб Юрьевич, сын Юрия Долгорукого от половецкой княжны, родной брат Андрея Боголюбского.

Попытка Мстислава в корне разрушить традиционные отношения со Степью, окончилась неудачей.

Главную роль в свержении Мстислава играли князья, связанные с половцами кровным родством (сыновья Юрия Долгорукого; Ольговичи — Олег и Игорь; Ростиславичи — Рюрик и Роман и др.).

В 1170 году Андрей Боголюбский занят возвращением Святослава Ростиславича на новгородский престол. Успеха не имеет. Войска его разбиты новгородцами. Святослав Ростиславич умер. Воспользовавшись ослаблением главного своего противника, Мстислав Волынский с Черными клобуками, с галицкими и туровскими полками двинулся на Киев. Горожане открывают любимому князю ворота без боя.

Глеб Юрьевич бежит к половцам и через месяц (в апреле) возвращается с Кончаком и изгоняет Мстислава. Тот скончался после болезни в августе 1170 года в своем Владимире-Волынском.

Его сын Роман покинул Новгород, и его место занял по договору с Андреем Боголюбским Рюрик Ростиславич.

Можно считать, что традиционный порядок восстановлен. Ключевые города Руси в руках князей, стоящих за прежние отношения с Полем.

Но киевские бояре и церковь ещё раз доказывают свою силу. Глеб Юрьевич отравлен 20 января 1171 года. Его постигла участь отца, и погребение его рядом с могилой Юрия Долгорукова в церкви Спаса на Берестове.

Бояре настояли, чтобы Ростиславичи, вопреки воле Боголюбского, пригласили на княжение Владимира Мстиславича. Но тот оказался неспособным продолжать политику отца и, прокняжив четыре месяца, умер от таинственной болезни. Скорее всего, от той же, что и предыдущий князь.

В июле 1171 года в Киеве по согласию с Андреем стал княжить Роман Ростиславич. Он, вероятно, учел печальный опыт предшественников и вступил в мир с боярами. А это значило разрыв отношений с Андреем Боголюбским. Но Андрей — далеко, в Суздали, а бояре вот они, рядом.

В начале 1173 года Андрей снова потребовал выдачи убийц брата. Ростиславичи вынуждены были отказать и позволить боярину Григорию Хотовичу и его сообщникам скрыться.

Тогда Андрей потребовал ухода Романа. Ростиславичи сначала подчинились, а затем послали Андрею объявление войны и в ночь на 24 марта 1173 года ворвались в Киев. Великим князем стал более решительный из Ростиславичей — Рюрик.

Несмотря на то, что он женат на половчанке, политическая программа его, очевидно, не противоречит планам киевского боярства и Черных клобуков. Киеву нужна сильная рука, способная объединить Русь и вывести ее из-под власти Поля. И, прежде всего надо противостать могучему Андрею Боголюбскому.

И Рюрик решается на этот шаг.

Теперь на сцене появится Святослав Всеволодич, который пока отсиживался в своем Чернигове, наблюдая со стороны перипетии борьбы за киевский престол, восхождения и падения марионеток Андрея.

Настала пора и ему включиться в эту борьбу. Он многое понял — оценил силу боярства, стремления их, и слабость позиций великих князей, сменившихся на его глазах за несколько лет.

Он не выбирает, чью же сторону принять. Это ясно. Андреи ещё могуч, у него большой опыт и мощное влияние. Ростиславичи, которых он поддерживал, стали врагами. В этой ситуации выгодно выступить Ольговичу на стороне Андрея. Союз этот не покажется Боголюбскому противоестественным: традиционные связи Ольговичей с Полем общеизвестны. И кто как не Ольговичи может плодотворно продолжать политику Андрея на киевском престоле. Но, воцарившись, Святослав найдет общий язык с киевским боярством. Он понимает силу этого сословия и справедливость их устремлений. Объединение Руси — цель благородная. Но достижимая только в том случае, если у кормила будет властелин решительный, как Мстислав, но хитрее. Андрей посылает на Ростиславичей 50000-ое войско. К ним присоединяются и Ольговичи — Святослав Всеволодич и Игорь Святославич.

Киевские князья затворились в Белгороде и Вышгороде, что потребовало от нападающих разделения сил.

Двадцатидвухлетнему Игорю с другими младшими князьями выпало идти на Вышгород, где 8 сентября 1173 года Мстислав Ростиславич Храбрый разбивает их.

Осада Вышгорода продолжается более двух месяцев. Безуспешно.

К ноябрю в Киев прибывает Ярослав Луцкий. Оценив ситуацию, он принимает сторону Ростиславичей, которые обещают ему в случае победы уступить Киев. Победа. Ярослав Луцкий на престоле. Его быстро сменяет Роман Ростиславич. Черниговец ждет своего часа. Есть подозрение, что это он в мае 1176 года навел половцев на Русь. Роман послал брата Рюрика и двух сыновей против них. В битве у Ростовца войска киевских князей разгромлены; половцы взяли шесть городов берендеев.

Святослав, узнав о случившемся, по словам летописца «обрадовался». Поражение Ростиславичей от половцев привело к тому, что к Святославу прибывает депутация Черных клобуков и киевлян, сообщая, что Роман уже покинул Киев и укрылся в Белгороде.

20 июля 1176 года Святослав стал великим князем.

Подчеркиваем это обстоятельство: поражение киевского князя от половцев приводит к смене власти.

Прецеденты есть. В 1068 году в первой битве русских с половцами войска киевских князей братьев Ярославичей (Изяслав, Святослав и Всеволод) потерпели поражение на реке Альте. В результате на престоле оказался их враг Всеслав. Его пригласили киевляне. («Слово» подчеркивает, что Всеслав проявил хитрость).

Не применил ли Святослав через век после битвы на Альте «хитрость» Всеслава? Оказавшись у власти, новый великий князь ищет поддержки против Поля «на стороне», женив своего сына Всеволода Рыжего на дочери польского короля Казимира.

В том же 1179 году он выдает свою дочь за Владимира Глебовича Переяславского, делая его этим актом своим вассалом.

Результаты не замедлили сказаться. Половцы во главе с Кончаком напали на Переяславль и Посулие. Пожгли поселения, хотя города и не взяли.

В 1179 году скончался давний враг Святослава, его двоюродный брат Олег Святославич, а Святослав созывает в Любече съезд Ольговичей, на котором окончательно распределяются уделы. Брату своему Ярославу великий князь отдает Чернигов, князем Новгород-Северским стал Игорь.

Святослав проявляет себя в первые годы весьма гибким политиком: он не порывает союза с Полем, но и подготавливает основы будущих враждебных отношений с ним. Поле ему пока необходимо, чтобы утвердить свою власть на Руси и сдержать главных соперников, Ростиславичей.

В 1180 году они затевают грандиозную усобицу и оказываются в Киеве. На помощь Святославу идут Ярослав Черниговский с ковуями, и, наконец, Игорь Святославич с половецкими дружинами Кончака и Кобяка.

Летом 1181 года Киев возвращен. Но в битве у Днепра Ростиславичи наносят сокрушительный удар Игорю и его свату Кончаку. Убит брат Кончака, Елтут Атрахович (Ельтут Артыкович).

Взяты в плен двое сыновей Кончака.

«Игорь же видевъ Половце побеждены и тако съ Концакомъ въскочивша въ ладью и бежа на Городец къ Чернигову».

Святослав с войсками, очевидно, находится в Киеве и не предпринимает ничего, чтобы нанести ответный удар.

Но и Ростиславичи устали. В результате переговоров Святослав остался великим князем киевским. Рюрик Ростиславич стал его фактическим соправителем. («И урядився съ нимъ (Святославом) съступися ему старейшиньства его ради Киева, а собе взя всю Рускую землю».)

Святослав фактически признает свое вассальство по отношению к Ростиславичам, женив сына Глеба на дочери Рюрика.

После этого Святослав и Рюрик «живяста у любви и сватьствомь обуемшеся (объединившись)».

Теперь, когда примирились две могущественные княжеские линии, можно было начинать «мстиславову политику» в отношении к степи, чего так ждали киевские бояре и церковь.

Святослав Всеволодич в молодые годы был бит половцами, побывал в плену (был выкуплен Изяславом Давыдовичем) и теперь у него появляется первая возможность отплатить степнякам за то «гостеприимство».

В походе 1184 года, который по размаху не уступал походу Мстислава 1168 года, участвуют войска одиннадцати княжеств, торческая конница и Черные клобуки. Характерно, что Ольговичи (Игорь Святославич, Всеволод и Ярослав Черниговский) отказались под разными предлогами от этого похода. Летописец приводит отговорки: «А своя братья не идоша, рекуще: -Далече ны есть ити вниз Днепра: не можемъ свои земле пусты оставити...»

Войска собрались летом (в июле), и мне кажется, что Ольговичи предполагали неблагополучный исход предприятия Киевского великого князя. Весьма вероятно, что такой результат ими ожидался с нетерпением.

Поражение Святослава открывало бы путь Игорю или Ярославу к престолу киевскому.

Но они просчитались. Половцы не ожидали летнего наступления. Они разбиты. 17 вождей их пленены, и до 7000 кипчакских мужчин, женщин и детей приведено в Русь.

Любопытно поведение Игоря в этой неожиданной для него ситуации. Прослышав о победе, он вместе с Всеволодом и племянником Святославом Ольговичем идет к реке Мера, урвать куш от общей победы, «молвяшеть бо ко братьи и ко всей дружине: Половцы оборотились противу Рускимъ княземь и мы безъ нихъ (т.е. в отсутствии половецких воинов) кушаемся на вежах ихъ ударити...»

Это место летописи правильно истолковано Б. А. Рыбаковым: «Не общерусская оборонительная борьба и даже не защита своих собственных рубежей, а лишь желание захватить половецкие юрты с женами, детьми и имуществом толкало князя на этот поход, своего рода репетицию будущего похода 1185 года. И действующие лица в этой репетиции те же самые: Игорь, Буй-тур Всеволод, Святослав Ольгович и княжич Владимир»2.

Он углубляется в степь не более чем на 60-70 километров, разбивает отряд в 4 сотни и грабит беззащитные кочевья.

...В 1185 году половцы собирают силы для ответного наступления на Киев. В феврале 1185 года Кончак по зимнему пути подошел к пограничной реке Суле.

Рассказ о приходе половцев взят из летописи Святослава: «Пошелъ бяще оканьный и безбожный и треклятый Кончакъ со мьножествомь половецъ на Русь.

Похупся, яко пленити хотя грады Рускые и пожещи огньмь: бяше бо мужа такого бусурменина, иже стреляще живьшъ огньмъ. Бяху же у нихъ луци тузи самострелнии одва 50 мужъ можашеть напрящи. Но всемилостивый бог гордымъ противиться и съвети ихъ разруши».

Святослав посылает за помощью к братьям — Ярославу и Игорю. Оба, найдя благовидные причины, отказывают ему в поддержке. Еще раз пытают судьбу — может быть, Кончак сделает то, что не удалось Кобяку прошлым летом.

Святослав и Рюрик направились к Суле сами. Торческая конница и Черные клобуки, перейдя Хорол, 1 марта нанесли неожиданный удар по расположению Кончака. Кончак бежит, побросав свою «артиллерию». Черные клобуки Кунтугдыя численностью в 6000 веадников преследовали его, но не достигли «бяшеть бо тала стопа за Хороломъ» (т.е. «талые степи за Хоролом»). Распутица помешала «обрести» самого Кончака.

Святослав стремится закрепить победу: «Toe же весне князь Святославъ посла Романа Нездиловича съ берендичи на поганее половце. Божиею помочью взяша веже половецкеи много полона и коний месяца априля въ 21 на самый Велихъ день». Он замышляет летний поход — «ити на половцы къ Донови на все лето».

И маршрут необычен, и сроки задуманного похода. Если предшественники ограничивались отражением половцев на пограничных землях, и походы эти занимали от силы месяц, то Святослав решил идти вглубь Дикого Поля, к Дону, где русские войска никогда не бывали.

Святослав едет собирать войско «от верхних земель», уговаривать князей присоединиться к нему.

Новгород-Северский он застал опустевшим: его двоюрсдные братья Игорь и Всеволод «утаившись его» ушли сами завоевывать всю степь до Дона. Они решили, что Кончак, не оправдавший их надежд, разгромлен окончательно, и грех не воспользоваться благоприятной обстановкой.

Неожиданный поворот событий изменяет тактику Игоря. Ориентироваться на помощь Поля, обессиленного поражением, теперь не приходится. Ситуация благоприятствует иному решению той же задачи. Русь окрепла, степь ослабела. Чтобы войти в Киев, нужно завоевать расположение народа киевского, бояр и Черных клобуков. А это значит — нужно добить степь, дойти до края ее, до Дона, завоевать мифический град Тмуторокань, потерявшийся где-то на окраинах Дашти-кипчака, выйти к морю и тем добыть славу великого полководца, погромче Святославовой. Не Святослав, а именно Игорь должен покорить степь, чего не удавалось ни одному из русских князей.

Успеть это сделать раньше, чем Святослав двинется в Поле!..

И тогда!..

Вот, на мой взгляд, основные мотивы подвигнувшие Игоря на его «безумно смелый» (по выражению Д. С. Лихачева) поход.

Вначале все складывалось для Игоря удачно, так же как весной 1184 года, когда он грабил половецкие кочевья. В пятницу он встречает какой-то перекочевывающий на летние пастбища род и уничтожает его.

«Победа» эта описана в «Слове». Русские воины «помчаша красны девки половецкия, злато и поволоки и драгие оксамиты. Орьтмы и япончицы и всякымы узорочья начаша мосты мостити по болотамъ и грязевымъ местамъ». В качестве трофеев Игорю достаются красный стяг и белая хоруговь на серебряном древке.

Упоенный успехом Игорь, по словам летописца (Лаврентьевская летопись) ликует: «Братья наши ходили со Святославом великим князем и билися с ними (половцами) оглядываясь на стены Переяславля, а в землю их не смели итти. А мы в земле их, и самих убили, жен их полонили и дети у нас. А теперь пойдем на них за Дон и до конца изобьем их. Идем на них в лукоморье, где не ходили деды наши и возьмем до конца свою славу и честь» (перевод).

А наутро,— «изумешися князь»!.. Увидев какая сила стала на его пути. Игорь не мог знать, что половцы, разбитые Святославом, способны оказать ему серьезное сопротивление. И понятно изумление Игоря и последовавшие за разгромом плач и раскаянье.

Он по самонадеянности перешел дорогу Святославу, погубил свое войско и идею великого князя.

Автор «Слова» знал все эти события и понимал их значение. Мотивы поступка Игоря были ему, скорее всего, ведомы. Простое сопоставление фактов обнажает их. Факты общеизвестны, доступны каждому исследователю. Но, к сожалению, они мало повлияли на оценку действий Игоря. Приписываются чувства и мысли ему не свойственные. Его вели не патриотические чувства, а непомерное честолюбие. Корыстолюбивый, вероломный, в воинском деле «несведомый», нечестный по отношению и к Руси, и к Полю — вот каким характеризуют Игоря его деяния, отраженные в летописях.

Потому идеологический разнобой «Слова» — два авторских отношения к Игорю — вызвали недоумения историка Л. Н. Гумилева. Не поняв значения исторического космоса «Слова», невозможно правильно прочесть поэму.

Вот как громко и неточно толкуются мотивы «подвига» Игоря, ведущим специалистом по «Слову» Д. С. Лихачевым: «Совесть государственного деятеля, совесть князя — это то самое, что бросило и героя «Слова о полку Игореве» князя небольшого Новгород-Северского княжества Игоря Святославича в его безумно смелый поход. С небольшим русским войском Игорь пошел навстречу верному поражению во имя служения Русской земле, побуждаемый к тому своей проснувшейся совестью одного из самых беспокойных и задиристых князей своего времени»3.

Через 8 веков, зная печальный исход предприятия Игоря, мы можем назвать его поход подвигом «безумно смелым», потому что он явно шел «навстречу верному поражению». И объяснить это самопожертвование высочайшими мотивами, привычными читателям XX века — «во имя служения Русской земле». Но Игорь-то всего этого не ведал, он шел навстречу неминуемой победе, шел во имя служения своим тщеславным замыслам.

Бездоказательны характеристики Д. С. Лихачева — «прямодушный и честный Игорь».

Нет в источниках малейших свидетельств правоты столь лестных определений.

«Слово», например, устами Святослава Киевского называет войну Игоря попросту нечестной: «нечестно одолевше бо нечестно кровь погану пролиясте», т.е. нечестно вас одолели (во второй битве), ибо нечестно кровь язычников пролили (в первой битве).

Д. С. Лихачев упорно переводит «нечестно» термином «бесславно», желая смягчить оценку Автора. Но «честь» и «слава» очень хорошо разграничиваются в понимании Автора. Он не путал эти слова.

Д. С. Лихачев присваивает Игорю черты рыцаря-великомученика, принявшего истязания на алтаре русской свободы. «Высокое чувство воинской чести, раскаяние в своей прежней политике, преданность новой — общерусской, ненависть к своим бывшим союзникам (половцам) — свидетелям его позора — муки страдающего самолюбия — все это двигало им в походе»4.

В этом звонком перечне не обозначено ни одно чувство, которое могло вести Игоря, даже ненависти к половцам у него скорее всего не было — 1) злоба и обида за обманутые надежды, 2) азарт охотника, узревшего слабого, 3) изумление и страх — вот (поэтапно) гамма чувств, испытываемая Игорем в степи к своим бывшим союзникам. Д. С. Лихачев в приведенном куске замещает причины следствием. Раскаивается в своей прежней политике Игорь не до похода, и не во время его, а после позорного поражения, когда стало ясно, что авантюристический план завоевания киевского стола рухнул и никаких надежд на княжескую карьеру у него не осталось.

Текст раскаяния этого скорее всего сочинен летописцем, ибо фигура раскаянья — необходимое звено в христианской диалектике образа грешника. Ведь и поражение на Каяле — это наказание божье. Всепрощение христианское распространяется и на Игоря.

Ипатьевская летопись подчеркивает календарно момент прозрения блудного сына: «Итак в день святого воскресенья навел на нас господь гнев свой, вместо того чтобы даровать нам радость, заставил нас плакать, вместо веселья послал нам печаль на реке Каяле». Сказал тогда Игорь: «Вспомнил я грехи свои перед господом — богом моим, ибо много убийств, кровопролитий учинил я в земле христианской, не пощадил христиан, а взял приступом город Глебов у Переяславля. Немало зла приняли тогда невинные христиане: родителей разлучили с детьми их, брата с братом, друга с другом, жен с мужьями их, дочерей с матерями их, подругу с подругой ее. Все были в смятении от плена и скорби. Живые мертвым завидовали, а мертвые радовались, что они, словно мученики святые, получили огнем испытание в сей глуши; старцы умерщвлялись, юноши получали лютые, жестокие раны, мужчин убивали и рассекали на части, а женщины терпели поругание. И все это совершил я,— сказал Игорь,— и вот вижу возмездие от господа-бога моего...

Так воздал мне господь за беззаконие мое в гневе своем на меня... Но, владыка, господи-боже мой! Не отвергни меня до конца» (перевод В. И. Стеллецкого).

Потом, в плену, наступила пора «мук страдающего самолюбия», и, оставив в полоне брата, сына и племянника, бежит он при помощи половца Овлура в Русь.

Нет, не жажда принять мученическую смерть за Русскую землю увела его так далеко от стен родимого города, не патриотический акт видится нам в его поступке, не раскаяние в своей прежней политике, не «преданность новой — общерусской».

«Страшный враг, ужас и проклятие Руси»5 — не половцы даже, а скорее князья, подобные Игорю. Это они «несут розно русскую землю», кричат летописи. Это они приводят половцев или провоцируют их набеги. Ученые, оправдывая Игоря, ещё более усложняют обстановку, сложившуюся вокруг «Слова».

Характерно, что, живописуя образ благодетеля русской земли, Д. С. Лихачев не привлекает для характеристики Игоря яркие исторические краски, содержащиеся в эпизоде самобичевания.

Процитирую себя: «И в конце работы может выясниться, что икона-то висит на стенке неверно, и изображен на ней не бог Игорь, а живой человек с дьявольскими чертами».

 

Астраханский губернатор Василий Никитич Татищев задумал написать «Историю Российскую с древнейших времен» по летописям. Он собственноручно переписал известные ему источники, в том числе и Ипатьевскую. Но переписывал не как копиист, а как редактор — соавтор. Его поправки к текстам Ипатьевской летописи отражают уровень исторической науки XVIII века, когда русский интеллигент почувствовал обиду за «подлое прошлое» народа. Он оценивает факты истории, «уточняя» и дополняя их по своему усмотрению. В соответствии с новым сознанием.

Татищев так пополняет придуманными сведениями сообщения источников, что, сравнивая позже летописи и татищевский свод, историки увидели разительные расхождения и не нашли ничего другого, как предположить: Татищеву были известны более подробные списки летописей, которые исчезли после «употребления». Таким образом, Татищев признан копиистом, буквально переписавшим неизвестные источники, не изменив в них ни одной буквы.

Почему «татищевские летописи» приняты на веру без должного сомнения? Почему эта грандиозная подделка вошла в список наиболее авторитетных и серьезных источников?

«Совершенно особый интерес представляют летописные данные собрания В. Н. Татищева,— пишет академик Б. А. Рыбаков.— В руках этого неутомимого историка побывало много рукописей, из которых часть в дальнейшем исчезла бесследно, и поэтому его «Историю Российскую» можно считать последним летописным сводом, сделанным с большой тщательностью и добросовестностью»6.

Отсебятина Татищева легко выделяется при сравнении с текстами списков Ипатьевской летописи, например. Метод его переписки очевиден: он расширительно толкует краткие сообщения, «оскорбительные» места уравновешивает, домысливает картины, данные намеком и т.д.

Например, Ипатьевская летопись информирует, что после тотального поражения Игоря спаслось 15 русских воинов и ещё меньше ковуев. («По наших Руси с 15 мужъ утекши, а ковуев мнее»).

Скупое предложение это Татищев переписывает так: «Токмо 215 человек Русских пробився сквозь половцов в последнее нападение пришли в Русь, а ковуев хотя и много ушло, но мало спаслось» (подчеркнуто мной.— О. С.).

По летописи Святослав Всеволодич, узнав о случившемся, «вельми вздохнувъ утеръ слезъ своихъ и рече: о люба моя братья и сынове и муж земли Руское! Далъ ми бяше бог притомити поганыя, но не воздержавше уностя, отвориша ворота на Руськую землю». Татищев переписывает: «О любимые братья и воины Русские! Бог дал мне половцев довольно победить и в страх привести, но вы невоздержнаю младостию своею посрамили все победы русские и ободрили боящихся нас нечестивых и отворили им врата в Русскую землю».

Подчеркнутые мною слова появились в результате толкования летописного глагола «притомить». В этом заявлении Святослава возможно заключен замысел его похода весной 1184 года. Он встретил их на границе, ослабил, «опас» русскую землю. Татищев, императорский ставленник в колонии, управляющий боязливыми потомками тех незадачливых половцев, не смог сдержать пера своего и приписал Святославу слова для XII века преждевременные.

...Летопись не знает подлинного числа половцев, напавших после победы над Северскими князьями на Русь. Лаврентьевская летопись: «Половцы же ...взяша все городы по Суле и у Переяславля бищася весь день».

Далее кратко описывается неудачная вылазка Владимира Глебовича. Его ранят тремя копьями, дружинники едва спасают князя и «вбегоша въ городъ и затворишася. А они (половцы) возвратишася со многыми полономъ въ веже».

Ипатьевская летопись подробнее. Из нее мы узнаем, что половцами у Переяславля руководил Кончак, что были посланы гонцы к Святославу и Рюрику и к Давыду за помощью. Давид Смоленский отказался идти «искать битву». Но Святослав и Рюрик поспешили на выручку. Услышав об этом половцы отступили от Переяславля и по пути в степь взяли город Римов. Захватили пленных и пошли восвояси. Летописец обобщает эти описания традиционной присказкой: «Бог казнит нас нашествием язычников, чтобы мы опомнились и не шли по пути зла» (перевод).

Татищев разворачивает этот эпизод в целый эпос. Он по-своему объясняет отступление половцев от Переяславля. «На сем бою половцев весьма много побито, и принуждены они отступить от града за день езды, где ожидали к себе ещё войск».

Творчество Татищева особенно явственно проявляется в переписке одного слова, которого он не понял. В эпизоде осады и взятия Римова Ипатьевская летопись приводит любопытную подробность — обрушились две градницы (башни) с людьми («Летеста две городницы съ людми»). После этого на осажденных «найде страх» и город пал.

Татищев понял «городнице» соответственно лексикону своего времени и переписал эту фразу так: «Два городничих собрав людей вышли из града...» Описаны подвиги этих городничих (хорошо ещё не городовых!) и заканчивает: «Половцы возвратились в свои жилища не столько русских пленя, сколько своих потеряли».

Ипатьевская летопись (в переводе): «А другие половцы пошли по другой стороне Днепра к Путивлю. Это был Кзак с большими силами. Разорили они волость, сожгли села путивльские и внешнюю ограду Путивля и возвратились восвояси».

Татищев и это скромное сообщение хроники разворачивает в грандиозное полотно, где «Гзя, князь половецкий Путивля не взял и «потерял много людей а паче знатных» и отступил поэтому. И послал в Посемье 5000 и «едва 100 их назад возвратилось, ибо 2000 побиты, а с 500 знатных и подлых пленено, сын же и зять князя Гзй побиты. Гзя о том уведав с великой злобой и горестью возвратился. Тако половцам (Кончаку и Кзаку) обоюдо равная «удача» была и один перед другим не мог нахвалиться разве большим потерянием своим».

С баснословными цифрами татищевскими и в других местах неблагополучно. Здесь 2000 половцев убито, 500 пленено, 100 возвратились, а где же остальные 1400? Пропали без вести.

Летописи ничего не говорят о сумме выкупа. Татищев предлагает свой «прейскурант»: за одного только князя Игоря половцы якобы запросили ни много ни мало 2000 гривен, т.е. около 4 центнеров чистого серебра. А за всех четырех князей 5000 гривен, т.е. тонну серебра. Это половина годового дохода всей Руси, или годовой доход шести крупнейших княжеств. Не думаю, что это гигантские цифры, если бы существовали, прошли бы мимо летописцев. Хоть в каком-нибудь источнике они отразились бы.

Татищев любит круглые цифры. Особенно 5000. Столько, по его мнению, на Каяле было пленено русских воинов. Столько же потерял один только Кзак на Посемьи. И если к этому прибавить его потери у Путивля и приплюсовать число половцев Кончака, погибших при осаде Переяславля и при сокрушительной вылазке Римовских «городничих», то баланс явно в пользу Руси.

Этого вывода, пожалуй, и добивался Татищев при обработке Ипатьевской летописи. И эта работа, как мы уже читали у академика Б. А. Рыбакова, была выполнена «с большой тщательностью и добросовестностью».

Талант дописчика проявляется у Татищева по всему тексту. На протяжении своего рассказа он искусно формирует тот образ Игоря, который ему нужен. Татищев очень последователен в изложении сюжета, предложенного Ипатьевской летописью. Он не упускает ни одной исторической мелочи и даже добавляет свои толкования. Но одно место, большой кусок летописного текста, опущен целиком. Именно тот, который отрицательно характеризует «буйного» Игоря — покаянный монолог после битвы, где он сообщает о взятии им города Глебова, о жестокой расправе, учиненной им над мирными жителями русского города.

Так первый историк императорской России делал историю. Он уже твердо знает, что нужно взять от источника, а что сокращать. Он первым делает из Игоря патриота, страдальца за родную землю и вот кончает свою «летопись» описанием возвращения Игоря из плена: «была в Новгороде и по всей северской земле радость неописанная. Радовалися же не мало и во всей русской земле, зане сей князь своего ради постоянства и тихости любим у всех был». (Подчеркнуто мною,— О. С.)

 

Недоумения вызывает не история, а ее прочтения. Несовместимость формул патриотизма Автора и Исследователя мешала последнему понять и правильно истолковать многие важные выражения «Слова», образы главных его героев, и суть событий, легших в основу фабулы поэмы.

Понятия «свой» и «чужой» в XII веке ещё не столь прямолинейны, как, скажем, уже в XIV или в XVIII веке. Они лишены этнической окраски.

Даже монахи-летописцы называют своими не только русских, но и черных клобуков, берендеев, торков и ковуев.

Клички «поганый» удостаиваются враги независимо от их расовой и культурной принадлежности. Под этим именем фигурирует однажды и Игорь, напавший на Ростиславичей.

Русские XII века не могли быть расистами: слишком тесны были кровные, культурные и политические связи с тюрками. Русь срослась с Полем, и мы видели, в какую драму превращались попытки нарушить хотя бы политические, самые непрочные коммуникации.

Для удельного князя «своими» были те, кто в нужный момент оказывал ему поддержку (часто ими были и половцы); «чужими» — те, кто стоял на пути его захватов или наоборот покушался на его удел. (Чаще всего ими были русские князья). До XIV века русские не вели общенародных, национальных (с известной поправкой) войн. Это обстоятельство важно учитывать при характеристике мировоззрения русского книжника той эпохи. Приличнее в данном случае термин — феодальное сознание, в отличие от поздних форм национального и имперского. Термин «Русь» в устах писателя XII века выражает понятие значительно более узкое, чем позже. Суздаль, Новгород, Рязань, Галицкие земли, Новгород-Северск, Полоцк, Чернигов и другие княжества не считаются Русью. Только владения Киева охватываются этим термином. (Традиция, идущая ещё с варяжских времен).

«Русский» — в большинстве случаев обозначало «киевский».

Рязанцы нападают на «русские обозы», т.е. на киевские. Когда Игорь сообщает своим соратникам, что «русские князья пошли на половцев, а мы в это время покусимся без них на кочевья половецкие», он имеет в виду киевских князей.

Когда киевляне приглашают на престол очередного князя, они посылают ему сказать традиционную формулу «хочет тебя вся русская земля и все чёрные клобуки», т.е. все население Киева и войско.

Расширялись владения Киева, и расширялось значение термина «Русь», он переносится на все новые и новые земли, становясь обобщающим названием краев, принявших власть Киева.

После уничтожения Киева Батыем термин «Русь» окончательно утрачивает свою привязанность к этому уже несуществующему городу, и постепенно, благодаря книжникам, переписывающим киевскую литературу, становится именем всей территории, населенной восточными славянами.

С перенесением центра в Москву, историческая Русь стала окраиной государства — Украиной.

...Если бы существовал в XII веке термин «русский патриот», то относился бы он, прежде всего к патриоту киевского княжества. Такими были и киевские бояре, и чёрные клобуки (каракалпак), торки и берендеи.

Города, на которые после победы над Игорем сделали поход Кончак и Гзак, уже входят к тому времени в понятие «Русь».

Б. А. Рыбаков, которого трудно упрекнуть в малом знании источников, также обращает внимание на то, что и галицкие, и новгородские, и смоленские летописцы XII века (добавим и киевские) под словом Русь понимают только южную. «Если из Новгорода или Суздаля едут в Киев, то это обозначается так, что едут в «Русь»; галицкие войска, противостоящие киевским, обозначены » летописи как воюющие с «русскими полками», Смоленск, Полоцк, Рязань — все они оказываются вне «Руси», так как под «Русью» — часто понимают лишь южную Русь»7.

Но вывод из этого наблюдения Б. А. Рыбаков делает, на мой взгляд, неточный. Он считает, что такая традиция — «воскрешение старого, архаичного, ограниченного понимания Руси»8.

«Зачем летописцам понадобилось воскрешать устаревший взгляд на Русскую землю, ...умалив, урезав значение слов Русская земля?»

И отвечает, что этим летописцы, вероятно, хотели подчеркнуть независимость своих городов от Киева.

Вывод недостаточно обоснован, хотя бы потому, что и киевские летописцы следуют этой традиции. Видимо, не для того, чтобы сделать очевидным независимость Киева от Рязани.

Мне кажется, будет правильней считать, что географически расширенный смысл «Русь» получила не раньше XII века, а значительно позже. И этот взгляд не противоречит диалектике развития русского государства.


П р и м е ч а н и я

1. Доклады отделения этнографии. Вып. II, Л., 1966, стр. 56-57,;
2. Рыбаков Б. А. «Слово о полку Игореве» и его современники. М., 1971, стр.211.
3. Слово о полку Игореве. Вступительная стать» Д. С, Лихачева, Л., 1967, стр. 7.
4. Слово о полку Игореве. Вступительная статья Д. С. Лихачева, Л., 1967, стр. 7.
5. Там же, стр. 10.
6. Рыбаков Б. А. «Слово о полку Игореве» и его современники. М., 1971, стр. 31.
7. Рыбаков Б. А. «Слово о полку Игореве» и его современники. М.,1971, стр. 158.
8. Там же

назад    дальше

ОЛЖАС СУЛЕЙМЕНОВ