Олжас Сулейменов / АЗ и Я / Часть II «Я» /


...ХОРОБРОЕ  ГНЕЗДО

Вот уже сотни лет живет и действует в политике и культуре «Слово о полку Игореве». Тому, кто знаком хотя бы с частью написанного о нем в разные периоды, приходилось, наверное, наблюдать любопытное явление: литературный памятник изменя­ется во времени. Движение поэмы по шкале читательского миро­воззрения увеличивает и число ракурсов ее прочтения. «Слово» все более раскрывается: в нем проступает, становится зримей то, что, скажем, в прошлом веке ещё не могло проявиться. Сверкнет новой гранью этот удивительный памятник культуры, увидится новая деталь поэтического механизма.

«Дремлет в поле Ольгово хороброе гнездо...» Сотни раз ты прочитывал эту фразу, и всякий раз останавливала она внимание своей какой-то загадочной гармоничностью. И вдруг ты понял, чем объяснить уникальность употребления древнерусской полног­ласной формы эпитета. Семь раз в поэме встречается привычный книжный славянизм «храбрый» и лишь однажды народная лексе­ма — «хороброе».

...В неровном, тревожном сне забылись дружины Игоря и Всево­лода. Утром битва, печальный исход которой автору известен. Лек­сическая картина усиливается нагнетанием гласного «о» — самого минорного звука русской речи. «О» — одна из тех редких фонем, которая «наработала» в языке самостоятельную семантику. Часто встречаясь под ударением в словах, выражающих предельные, под­час полярные состояния или явления, этот звук приобретает в под­сознании говорящего особое, характерное значение. Почему так род­ственны «уродство» и «гордость», «гром» и «звон», «совесть» и «горе»? Почему «огонь» в речи не враждует с «холодом» и «морозом»?

Все предельное — огромно, много, очень долго — нарушает привычное течение жизни, вызывает беспокойство и тревогу. Самые противоестественные понятия озвучиваются этим замкну­тым гласным — «бой», «мор», «вой», «кровь», «боль», «погост», «покой»...

Колокольный, угрюмый, звук, настаиваясь в словах, обозна­чавших огромное, непостижимое, откладывается в подсознании говорящего как альтернатива жаркому «а»!

Тревога и робость — ох!, радость отваги — ах! Или, как у Марины Цветаевой: «Ох — когда трудно, и ах — когда чудно».

Круговая оборона и яростная атака — вот образное различие характеров этих гласных в поэтической речи: «Страны ради, гради весели». Эти яркие строки «Слова» предвещают современное: «Яростные, русские, красные рубахи» (А. Вознесенский).

...В русском языковом спектре звук «о» несомненно отличался холодным тоном. И поэт Средневековья услышал это и использо­вал свое открытие. Во имя целостности создаваемой картины — лексически и вокально — он нарушает орфографическую норму, вовлекая не-родное речение в книжную лексику. Четырежды ак­центированный «о» в поэтической фразе придает картине объем­ность и печальный, замедленный ритм, замыкает кольцевую ком­позицию эпизода, начатого со слов: «Долго ночь меркнет...»

Исход битвы уже предсказан плачем «о». Такое сознательное использование музыкального подтекста крайне редко встречается в средневековой поэзии. Да и в современной нечасто. Наши алли­терации не выходят за пределы звукоподражания.

Десять лет назад вышла моя книга «Аз и Я», часть которой посвящена истории прочтения «Слова» учеными-специалистами. Эта работа навлекла на себя острую и порой справедливую крити­ку. Некоторые обратили, в частности, внимание на то, что иссле­дователь-поэт упустил из виду оригинальную поэтику памятника. Действительно, я не включал эту тему ни в одну из своих статей, а именно своеобразие поэтическое служит сильным аргументом, доказывая подлинность «Слова о полку Игореве». На встречах с читателями, рассказывая о литературном мастерстве поэта Сред­невековья, я подчеркивал мысль, что перевод в современную язы­ковую норму разрушает иногда поэтическую картину. Памятнику наносится невосполнимый ущерб. Во всех сегодняшних переводах мы читаем: «Дремлет в поле Олегово храброе гнездо». Из четырех ударных «о» осталось всего два, да и они оказались разрозненны­ми. Разрушена звуковая метафора, поэтическая фраза преврати­лась в прозу. Если бы автору «Слова о полку Игореве» был нева­жен тонический подтекст, он мог бы и сам в восьмой раз написать «храброе», не дожидаясь, пока его поправят.

Думается, отдельные места «Слова» целесообразно сохранять нетронутыми в академических и стихотворных переводах. Ведь в эти строки, быть может, заформован элемент великой поэтичес­кой системы, которая должна быть обязательно учтена при пост­роении современных и будущих моделей мировых литературных культур.

...И до сих пор продолжают спорить о личности неизвестного автора «Слова». Те, кто сомневался в подлинности памятника, искали исполнителя подделки в кругу лиц, занимавшихся литера­турой и историей в XVIII веке, назывались даже конкретные име­на. Но, как в свое время заметил А.С. Пушкин, в России XVIII века не было литератора, обладавшего столь сильным талантом, кото­рый обнаруживается в строках «Слова». А рассмотренный мною пример служит лишь ещё одним подтверждением правоты пуш­кинского заявления — не только в российской словесности, но и во всей европейской литературе XVIII века такое осознанное ис­пользование тонического подтекста было ещё или уже невозмож­но. Во всяком случае, примеров подобного совершенства поэти­ческого выражения мы не встречали в письменностях этого периода.

 

Коммунист. Теоретический и политический журнал КПСС, №10, 1985, с. 55-57.


назад           

ОЛЖАС СУЛЕЙМЕНОВ